Сети соблазна

Бэлоу Мэри

Мэдлин увидела его, когда ехала в фаэтоне лорда Кэррондейла. Он шел пешком по людной улице. Парнелл тоже ее заметил. Но и виду не показал и продолжал свой путь как ни в чем не бывало. А она улыбнулась и, повернув зонтик, обратилась к своему спутнику. Но внутри у нее все перевернулось, и когда спустя целых полчаса лорд Кэррондейл помог ей сойти у особняка ее матери, у нее все еще дрожали колени и она задыхалась.

Мэдлин стала в дверях бального зала, вздернула подбородок и демонстративно огляделась. Но, разумеется, зал еще был пуст. А среди тех, кто пришел пораньше,

его не было.

До чего же глупо с ее стороны почему-то решить, что он придет. Скорее всего Джеймс не явится. В конце концов, она отталкивала его целых две недели, и он вовсе не обязан приходить. Наверное, она может наконец расслабиться и повеселиться.

Мысль была удручающей. Ей следует привыкать. Два часа спустя она танцевала с мистером Роудзом, смеялась в ответ на его невероятные комплименты ее волосам и думала о том, что это уже четвертый танец и что уже появились даже те, кто вечно опаздывает.

Она была права. Бал у Эдмунда оказался самым многолюдным за весь сезон, несмотря на то что приглашения были разосланы совсем недавно. Матушка и сэр Седрик были так ослепительно счастливы, что выглядели на десять лет моложе.

Бал удался. Все радовались. Джеймс не пришел, и это было хорошо. Теперь с ней не может случиться ничего такого, что испортило бы вечер. И ей не следует забывать, что она действительно не хочет его больше видеть. Потому что как бы сильно она его ни любила, как бы ни тосковала о нем и какой бы несомненной ни оказалась ее беременность, он все-таки повинен в супружеской измене. Ее ребенок даже не будет его первенцем.

Мэдлин радовалась, что он не пришел.

– Но довольно, – сказала она мистеру Роудзу усмехаясь. – Кажется, вы заходите слишком далеко, сэр. Вы уверены, что я могу соперничать с солнцем? Вы считаете, что на меня совершенно невозможно смотреть?

– Совершенно, совершенно невозможно, – сказал он, сощурив глаза и морщась, точно от боли.

Мэдлин снова засмеялась. И встретилась с темными глазами мужа, стоявшего на другом конце зала. Он стоял в дверях, заложив руки за спину. Джеймс выделялся среди всех джентльменов в зале, хотя и был одет в черный вечерний костюм.

– И мою руку слишком горячо держать? – спросила она у мистера Роудза.

Он сморщился и втянул воздух через сжатые зубы, потом на мгновение отпустил ее руку.

– Мучительно горячо, – подтвердил он. – Совершенно как солнце, леди Бэкворт, как я и сказал в самом начале.

– Льстец! – проговорила она. – Мне это нравится.

* * *

Уже одевшись на бал, Джеймс все еще не был уверен, что поедет. В конце концов, Мэдлин постоянно отказывалась видеть его в течение десяти дней, хотя он настойчиво вручал свою карточку в доме ее матери ежедневно со дня приезда.

И когда он увидел ее, она его просто не узнала или виду не подала, что узнала. Мэдлин просто проехала мимо – его жена в карете с другим, и выглядела она такой же красивой и оживленной, как всегда. Потом он подумал – после того как проскакал чуть ли не десять миль, выехав из города, – это, наверное, хорошо, что он не узнал ее спутника.

Иначе отыскал бы этого человека и убил.

Но Мэдлин, очевидно, собирается сделать так, как написала ему в записке. Она не намеревалась возвращаться к нему. И не намеревалась видеться с ним. Этот отказ был не кокетством, при котором через два-три дня человек решает, что полностью выразил свое недовольство и теперь может пойти на попятную.

Джеймс немного посидел в своей карете, прежде чем велеть кучеру ехать в «Уайт-клуб». Но слова, которые он произнес, оказались совсем не теми, какие он намеревался произнести.

– В дом графа Эмберли на Гросвенор-сквер, – коротко бросил он.

В конце концов, Мэдлин знает, что он приглашен. Когда Алекс звала его, он проявил необычайную твердость. Джеймс сказал, что придет только в том случае, если Мэдлин ясно поймет, что он будет. Она знала об этом, но никакого сообщения о том, что ему не следует приходить, не последовало. Маловероятно, что она сама не придет. Бал давали в честь помолвки ее матери.

Значит ли это, что она хочет, чтобы он пришел?

Или ей все равно?

Или она собирается устроить сцену на глазах у всех? При мысли об этом Джеймс содрогнулся. Но нет, Мэдлин – человек живой, любящий общество, но не вульгарный.

Джеймс не знал, будет ли он в состоянии увидеть ее в роли светской дамы, блистающей среди других мужчин. Хватит ли у него выдержки не поднять руку на всякого, кому она улыбнется?

Он не станет останавливать карету посреди людной улицы. Он подождет, пока она не остановится на Гросвенор-сквер, а потом велит ехать в «Уайт-клуб». А завтра снова зайдет к ее матери и снова пошлет свою карточку.

– Спасибо, – сказал он, рассеянно кивнув лакею, открывшему дверцу кареты, когда та остановилась. Некоторое время он постоял перед домом своего зятя, глядя на освещенные окна, а потом решительным шагом поднялся по лестнице и вошел.

Джеймс сильно опоздал. Звуки музыки наполняли дом. Танцы были в разгаре. Он стоял и смотрел на танцующих, заложив руки за спину.

Нет, он не стоял и не смотрел на танцующих. Для него во всем зале существовал только один танцующий человек, и глаза Джеймса немедленно нашли его. Мэдлин блистала, одетая в золотистое бальное платье, при каждом ее движении отражавшее свет свечей. Но даже будь она одета в нечто несуразное, она все равно блистала бы.

Потому что это Мэдлин. И такой она всегда была и будет в его глазах. Только смотреть на нее ему придется издали. Стоит ему лишь подойти к свету или огню, как он тут же их гасит.

Поэтому Джеймс стоял и смотрел. Мэдлин заметила его, однако продолжала танцевать, болтать и смеяться. Словно его вообще не существует. Словно он и не муж ей. Словно никогда им и не был. Словно он вообще никогда ничем для нее не был.

Может статься, и так.

– Джеймс!

Его рука оказалась в чьих-то горячих ладонях, и он перевел глаза на раскрасневшееся и счастливое лицо сестры.

– Здравствуйте, Алекс, – сказал он улыбаясь. – Прошу прощения, что опоздал. Но вы видите – я пришел.