Сети
Шрифт:
Социологи видели, что происходит, когда жизнь тяжела, урожаи хлопка скудны, саранча налетает. В черной туче руин люди занимаются всем, чем могут. В социологическом смысле нет ничего удивительного, что они за что-то цепляются, как-то изворачиваются.
По пути Альберт остановился в баре, выпил две кружки пива, что не отразилось на вождении машины, но приглушило боль, причиненную Ингой.
– Далеко путь держишь? – спросил бармен.
– Пока сам не знаю.
– Хочешь сказать, не знаешь, куда направляешься?
– По одному
– Если едешь за женщиной, – сказал бармен, – лучше дай ей самой к тебе приехать. Иначе она не станет тебя дожидаться.
Почему-то все вечно дают Альберту советы. Если бы он получал пенни за каждый оправдавшийся совет, то остался бы в проигрыше.
– Знаешь, сколько стоит билет отсюда до Норвегии? – спросил он.
Бармен отрицательно покачал головой.
Трейлер прыгал по хайвею, отец держал дистанцию до шедшего впереди автобуса. Семейство пело песни. Отец тосковал по жене. Всякий раз, как пускал фейерверк и огненные лепестки расцветали цветами, надеялся, что она расставит их в вазах и сохранит до его прибытия.
Раньше он никогда не дарил ей цветов. В те времена был простым парнем. Служа копом, никогда не сказал бы детям, будто мать видит их с неба. Впрочем, тогда она еще была жива.
Они ехали и ехали. Отец ждал, что когда-нибудь искра от проезжающего автомобиля подожжет трейлер и они взлетят вверх на девять тысяч миль. Надеялся на благополучное приземление сыновей. В их жизни мечты еще могут осуществиться. У него же, кроме фейерверков, ничего больше нет, а лепестки всегда падают на землю углями и пеплом.
Несмотря на молитву, Фиппс с удовольствием видел, что из всех, кто катится в город, только он по-прежнему держится в хит-парадах. Его окружение составляют пять кузин, толкавших бы без его помощи наркоту, которую теперь ему поставляют; два парня с Самоа с выпирающим под пиджаками оружием, гример, парикмахер-стилист, биограф, специалист по рекламе, разъездной бухгалтер и Адриана – секретарша, не умеющая печатать.
– Кажется, я вас знаю, – неуверенно сказал клерк в доме отдыха.
– Вряд ли, – ответил Фиппс, желая добавить: – Я сам себя не знаю.
Пуласки вылез из автобуса. Солнце вставало, желудок барахлил по-прежнему, даже хуже, при виде города, похожего на родной как две капли воды: сплошь призрачные склады с выбитыми окнами, с печными трубами, не испускавшими дыма, устремленными в небо, как носы мертвых кирпичных гигантов.
Прочисти мозги, Рей. Дела идут по-другому. На сей раз переменятся к лучшему.
Просто работа, причем всего на день. Потом он вернется в Лос-Анджелес, где проведет остаток жизни, похоронив память матери под своими будущими достижениями.
Она выкинула с ним номер похуже, чем тот, кто проделал это с городом под названием Мерси. Но он знал, люди
Мэр, капитан полиции и начальник пожарной охраны видели одинаковый сон про утро без похмелья. Они освободились от телесной оболочки и парили, как духи, в перманентном состоянии отдыха, которого жаждет любой алкоголик. Каждый видел себя одного, понимая, что за освобождение, как за лечение от пагубной привычки, придется платить: никто не сможет их навестить, поскольку человеческое вмешательство нарушит искусственный покой.
– Эй, приятель, проснись, – сказал бармен.
Альберт выглянул в окно на улицу. Было утро; ему еще два часа ехать.
– Зачем ты мне позволил проспать всю ночь, черт возьми?
– Любому, кто собирается ехать в Норвегию за какой-то девчонкой, лучше проспаться как следует. Вдобавок, я тут и живу. Здесь становится пусто. Пусто, как в Норвегии.
Морис с Шейлой похрапывали, проспав крепче и дольше всех в городе, скрестив ноги грудой пальцев.
Глава 13
Рабочие заканчивали монтаж сцены в центре города. По всему городскому парку протянули проволочные сети, посередине установили платформу для фейерверка, оборудование было заперто в ящиках, на которых в данный момент сидел Рей Пуласки, ковыряя в зубах зубочисткой, позевывая. Лос-анджелесский менеджер предупредил его, что в Мерси требуется человек, способный держать под контролем толпу и знающий свое дело. «Иными словами, кукла».
При такой работе надо постоянно тереться в толпе. И менеджер, напоминая об этом, хлопнул в ладоши прямо у него под ухом.
– Пошевеливайся! – крикнул он.
Скоро Пуласки вернется домой. Возможно, найдет службу получше. Если когда-то он был мальчишкой-мечтателем, погруженным в иллюзии, неспособным интерпретировать никакие человеческие взаимоотношения, то теперь старался помнить элементарное правило: «Кое-кому просто хочется тебя трахнуть, тогда как ты сам молоток».
Мчась по тихоокеанскому хайвею, Альберт слушал по коротковолновому радио песни о любви, заменяя дирику собственными квазинорвежскими мелочами. Что такое Норвегия, черт побери?
– Я действительно люблю сардины.
Он вспоминал письма, пришедшие от Инги после отъезда из дома. Очутившись в безопасной недосягаемости, она изливала душу: «Когда ты напивался допьяна, твои поцелуи промахивались, не попадая мне в губы. Сколько раз ты внушал отвращение! Твои шутки были не смешными. Ты над ними смеялся, а я нет. Чего тут смешного? На твоем месте я бы не смеялась. Ты стареешь. Очень жаль. Я скучаю по Сан-Франциско, а по тебе в данный момент не слишком. Пишу только потому, что не предупредила о своем отъезде. Извини, но я не могу тебя больше видеть».