Север Северище
Шрифт:
В очередной раз обращались с тем же самым – «о невозможности совместно проживать с соседом по квартире ЛАГУТКИНЫМ Николаем Николаевичем, алкоголиком, нигде не работающим». Несмотря на то, что он только что возвратился из лечебно-трудового профилактория, где находился четыре месяца, с первых же дней принялся за прежнее – запил до потери человеческого облика. Снова пропадают продукты, из комнаты соседа постоянно доносятся крики и «пение гостей» и т. д. и т. п. Фактически его «художества» лишают возможности пользоваться правом на жилье, провозглашенным Конституцией СССР и подчеркнутым последним съездом КПСС. Вновь убедительно просили принять к Лагуткину Н. Н. строгие и срочные меры.
С подобными
С этим забулдыгой, года три назад устроившем пожар на кухне, чуть не спалившем всю кваритру вместе с грудным ребенком, Павел, было дело, поговорил по-мужски, малость повоспитывал. Хотя ни малейшей обшественной реакции этот конфликт не имел. Поговорили, как дядя с дядей, и разошлись, что в море корабли.
Балда, хрипящий и молочный, как бледная поганка, посчитал: опять Котов виноват – устраивает драки с соседями. А ведь порядочный пенсионер – не чекистско-общественного толка, как этот, мог бы выйти с предложением предпринять меры по ограждению прав сослуживца путем изоляции несносного алкоголика от нормальных людей, например, ходатайствовать о представлении Котовым отдельной жилплощади. Поддержал же Грымов именно «художества» опустившегося человека со страшным носом. Сразу сообразил наименее привлекательную для своего коллеги сторону, правда, бездоказательную и склочную, малоприятного случая. Не сказал самому себе и другим, узнав о нем: «В нашей жизни ведь бывает всякое». И не женщины же – мужик с мужиком побеседовали. Их диалоги испокон веков носили характер доверительный. Однако Балда как бы втихую гаркнул: знай, что пощады от тругольниковцев-бандитов не будет, много переживешь лишений ни за что ни про что. За ясные убеждения, скромность, прямоту и смелость. За природную совестливость, трудолюбие, стремление выполнить любую работу хорошо.
Таких «подарков» судьба в сжатые сроки преподнесла достаточно для фабрикации персонального дела коммуниста - старшего инженера, во многом выдающейся личности. Они вошли в справку, подготовленную созданной партийным бюро комиссией.
На закрытом собрании партийцев информировавшая их об «операции» Юдова Роза Михайловна завершила свое выступление прямо-таки свободной от гнета офицальности фразой:
– Не Котовы будут НАС учить, как жить, - МЫ будем их судить по НАШЕМУ железному внутреннему закону.
И Павла Афанасьевича исключили из Коммунистической партии Советского Союза. Драматический период его бытия вступил в свои полные права. Давно вынашиваемая мысль о переезде на Крайний Север, где намечалась любимая работа в периодическом издании, нормальные жилищные условия и неплохой заработок, стала конкретным действием в том числе и в связи с этими последними событиями. Одновременно пришло сообщение, что москвича приглашают работать и жить в Сургуте собкорром новой газеты, на условиях, которые предварительно с ним обговорили и его вполне устраивающих. Слишком крутой жизненный поворт надо было сделать, поэтому сомнения и колебания еще оставались. Окончательно разрешил их в пользу переезда разговор с сослуживцем
– Павел, я на десять лет старше тебя. В твоем возрасте думал, как ты сегодня, перебраться почти в те же места и с той же целью быть ближе к главным делам современности, развертывающимся там, писать о людях, их свершающих. Но я тогда все же не решился на такой «подвиг», о чем глубоко сожалею, а исправить свою ошибку уже не могу. Почему именно? Устарел для принятия таких кардинальных решений и жизни в экстремальных краях. Если ты сегодня упустишь свой шанс, то, поверь мне, дорогой Паша, упустишь его навсегда. Я настоятельно советую больше не раздумывать, а шагнуть навстречу своей новой судьбе. Призываю, родной, к этому как друг, желающий тебе только добра и искренне убежденный в твоей блестящей будущности гражданина и пишущего человека. Как раз там эти свои качества больше всего проявишь, заматереешь в независимости мышления, недвусмысленности гражданской позиции. Отойдешь от лакействующих и пошлых, готовых стучать двадцать четыре часа в сутки, когда видят противостояние властей, наполняющих последним пойлом их корыта: с помощью таких травят оппозиционеров, выражающих решительный протест против бесчеловечных общественных отношений.
Верить в победу добра над злом, о чем всегда, сколько себя помнил Павел Котов, тотально твердили кругом, - в условиях полного отсутствия наказания за преступления верхних по отношению к нему и таким же согражданам людей - становилось проблематично. Как и в достоверность официальной информации о том, что происходит вокруг. Через призму своей беды и легко проверяемых сведений о негативе государственной и общественной жизни виделось: самые зловещие преступления совершает верховная власть, которая гарантирует во всех случаях безнаказанность коррумпированных виновных.
«Подозрительное» событие, связанное с самим собой, можно было бы считать случайностью, если бы не ряд странностей, трудно объяснимых. Неужели некому было оценить, что ведется дело в ЦНИССТРОЙНЕФТИ вопреки закону и жалобам, которые, как оказалось, случались и до «стона» Корзинкина? Почему во лживых ответах из инстанций умалчивают о существенном, сводят разговор к частностям, причем самый маловажный вопрос представляют как самое главное? Кем осуществляются такие фабрикации и кто дает о них указания? Каков уровень принятия этих преступных распоряжений? Ни один разбор не доведен до конца, нулевая реакция на решение важнейших проблем. Занимаются этим чисто функциональные существа.
«Я допускаю, - думал Павел, - что не все однозначно, не все понимают какие-то вещи до конца. Есть дискуссионные вопросы. Почему же трудовому коллективу не оставляют право хотя бы подумать – не решать? Да и руководителям тоже требуется размышление. Всегда ли директивы сверху правомерны, не требуют осмысления каждым индивидуумом, разъяснения для большинства? Идеология – основа существования общества. Как же оно будет жить без единых понятий, хотя бы основополагающих? Могут ли, допустим, личности, говорящие на десяти разных языках, составить полноценный общественный организм? Конечно же, нет. Я же пострадал за нетерпимость к негативным процессам. От обычного грабителя. Многое явилось неожиданностью.
Я всегда открыто выражал себя, но против меня как независимого человека начали настоящую необъявленную войну. Не дали нормально работать. Мой пример: самым жестоким образом подавляется любая попытка хотя бы малейшей критики номенклатурных лиц. А что уж, пожалуй, говорить о замечаниях в адрес правящей камарильи, как, пожалуй, справедливо будет, при таком нарушении основного права на уважение человеческого достоинства, назвать тех, кто в Кремле. У класса сегодняшних начальников разных рангов аморальная психология».