Севиль
Шрифт:
Гюлюш. О, еще бы, он не привык оставлять человека в одиночестве.
Эдиля. А вас, Гюлюш, я теперь великолепно понимаю. Я тоже не из пугливых и большая драчунья. Голова крепка и рога остры. Вам же еще рано смеяться. Как бы потом не разучились. Ведь смеется тот, кто смеется последний.
Гюлюш. Пью за ваше здоровье, мадам Эдиля. Сейчас я только смеюсь, а когда вырасту, хохотать буду. Будем здоровы! (Пьет).
Абдул-Али-бек. Правильно! И я об этом думал. Будьте здоровы!
Балаш. Разрешите мне несколько слов, господа. Теперь стало истиной, что женщина - украшение общества. Общество без женщины точно гнилое дерево. Но не отрицаю - в чадре тоже есть прелесть. Бывает, глядишь, плывет по
Гюлюш. Ура! Музыканты!
Абдул-Али - бек. Правильно, я тоже как раз об этом думал.
Мамед-Али. А мне кажется, что вы подходите к женской эмансипации с обратной стороны.
Гюлюш. Вот что, господа! Если общество гниет без женщин, то и женщина без общества чахнет. Почему же здесь нет жены моего брата?
Балаш (сердито) Гюлюш!...
Гюлюш (не обращая на него внимания). Вам должно быть известно, мадам, что у Балаша есть жена, не правда ли? Мне думается, что никто не станет возражать против ее присутствия здесь.
Эдиля. Пусть придет.
Балаш. Господа, я бы просил...
Гюлюш. Я сейчас ее позову.
Мамед-Али. Есть один возражающий...
Гюлюш. Кто он?
Мамед-Али. Я.
Гюлюш. Что же вы предлагаете?
Ма мед-Ал и. Я предлагаю просить ее, если она не захочет прийти.
Гюлюш направляется к двери.
Балаш (догоняет ее и резко останавливает). Гюлюш! Не выводи меня из себя! Иначе я вырву твой острый язык!
Гюлюш. Держать слабую женщину в заточении, словно арестантку, и подвергать ее насмешкам соперницы? Моего отца вырядить в одежду покойника, лишить его языка и, превратив в глупую обезьяну, в уродливую марионетку, выставить на посмешище этим людям? Довольно! Я больше тебе не сумасшедшая Гюлюш2. Мой смех превратится для тебя в хохот черного ворона, и этот хохот всю жизнь будет раздаваться в твоих длинных ушах. (Уходит).
Балаш возвращается к столу.
Абдул-Али-бек. Господа! Разрешите и мне несколько слов. Что касается культуры, то мы, конечно, убегать от нее не станем. Собственно говоря, иностранцы переняли науку от нас. Пророк повелевает искать науку, хотя бы она была в Китае. Пусть и женщина учится. Чадра ведь не отнимает у нее головы. Пускай учится по корану. В нем написано обо всем, что под землей и что над землей. Если мы будем точно придерживаться предписаний корана, то победим всех иностранцев. Ведь сотрясли же исламские дружины в былые времена Испанию и всю Европу! Что же касается женщины, то она ведь не садовница, чтобы по садам ходить, и не каменщица, чтобы по горам бродить... Сам бог изволил создать ее слабой, и потому выпьем, так сказать... (Путается и беспомощно озирается вокруг).
Мамед-Али. Ну, за бога, что ли?
Абдул-Али-бек. Да... Я говорил о женщине. До сих пор она сидела дома, теперь пускай выходит и во двор. Но, если женщина будет вечно перед глазами мужчины, она потеряет свою девственную прелесть. Если женщины и мужчины смешаются в одну массу, то с течением времени или мужчины превратятся в женщин, или женщины в мужчин. Не так ли?
Маме д-Али. И вовсе не так. Говорят, что есть солнце. Неправда! Говорят, что есть луна, есть мир. Неправда! Говорят, что у
Входит Гюлюш, ведя за собой Севиль.
Гюлюш. Вот жена Балаша. Никакой режиссер над ней не работал. Человек, как он есть, естественный.
Балаш. (загораживая ей дорогу). Гюлюш!
Гюлюш. Уйди с дороги, Балаш, не путайся в ногах! Возьми лучше эту чадру, брось в сундук и крепко запри. (Снимает с Севиль чадру и бросает Балашу. Ведет Севиль за руку к столу). Иди, Севиль! Общество иногда кружит голову, но ты не бойся, уверенно ступай! Знакомься. Это Эдиля, целуйтесь. В светском обществе принято целоваться с гостями. Так! Это Абдул-Али-бек. Постой-постой, его целовать не надо, еще жена драться начнет. Целовать можно только вдовцов, и то тайком. А это, как он сам говорит, или господин Корыто, или господин Поднос. Кому как нравится, а ему все равно.
Мамед-Али. Ничего подобного, меня звать господин Кувшин.
Гюлюш. Очень приятно. Одним словом, господин Инвентарь. Ну, это мой отец. Он одет в платье покойника, но ты не бойся-это временно.
Балаш. Гюлюш...
Гюлюш (не обращая внимания). Теперь садись рядом со мной.
Эдиля. Но у Севиль нет бокала...
Гюлюш. Она и без того пьяна.
Мамед-Али. Дайте ей чашку.
Эдиля. Шах и мат, Гюлюш. Если она не будет пить, и я не буду. Балаш, слово за вами.
Балаш. Нет, нет, она пить не будет.
Севиль. Я в жизни не пила... Я не умею...
Эдиля наливает ей водку.
Гюлюш. Ты подожди, я принесу твоего ребенка - как бы он не заплакал там (быстро уходит).
Атакиши. Слушай, Севиль, что у тебя там в стакане?
Севиль. Клянусь, я сама не знаю.
Мамед-Али. Это водка. Голова болит - пей водку. Глаза болят - пей водку, и из чашки.
Абдул-Али-бек. Совершенно верно. И я сейчас об этом думал.
Входит Гюлюш с ребенком на руках.
Эдиля (идет ей навстречу и холодно останавливает ее; тихо). Гюлюш!
Гюлюш. Вам, мадам, стало жарко? У нас есть холодная вода.
Эдиля. Гюлюш, бросьте колкости. Скажите, чего вы от меня хотите?
Гюлюш. Сострадания к этому ребенку.
Эдиля. Я вас не понимаю.
Гюлюш. От кого это письмо?
Эдиля. Я его люблю.
Гюлюш. Вы его положение любите.
Эдиля. Разрешите мне это знать. Вы знаете, что жизнь - борьба.
Гюлюш. А вы видите, как ваша соперница слаба.
Эдиля. Это не моя вина и не ваше дело.
Гюлюш. Не ваша вина, но мое дело. Поднять ее, твердо поставить на ноги и помочь ей, чтобы она могла бороться с вами.
– это мое дело и мой долг.
Эдиля. Вы этого не сумеете. Вы еще ребенок.
Гюлюш. Это покажет будущее...
Балаш (подходя к ним). Что вы секретничаете?
Гюлюш (избегая разговора с ним). Мы кончили. (Проходит мимо и подает ребенка Севиль).
Эдиля. Балаш, я этого не ожидала!
Балаш. Умоляю, Эдиля, простите меня.
Эдиля. Если вы не сделаете сегодня всего того, что я скажу, между нами все будет кончено.
Балаш. Вы только прикажите, Эдиля. Моя жизнь принадлежит вам.
Эдиля (подходит к столу). Вы что, господа, молчите? Уж не пост ли объявили на разговоры?