Сеятель бурь
Шрифт:
Впрочем, эту информацию, пока доступную немногим, я с возможной скрупулезностью изложил в отчете и теперь, идя по коридору в кабинет Отпрыска, искренне недоумевал, что могло вызвать столь острый приступ начальственного интереса. Я прикинул дистанцию, отделяющую меня от двери, за которой хранились консервированные громы и замороженные молнии, и снял с пояса старенький «Нокиа». Что и говорить, прибор закрытой связи – вещь куда более совершенная и удобная в обращении, но почему-то в нашем мире Льежская конвенция запрещает его использование. Приходится обходиться банальными мобилками, что, согласитесь,
– Капитан, шо опять случилось на этом черно-белом свете?
– Пока ничего, – честно признался я. – Просто его премудрое высочество Готлиб фон Гогенцоллерн потребовал меня пред свои ясны очи, а никаких иных причин для столь несвоевременного интереса, кроме наших с тобой отчетов, я лично не вижу.
– Да ну, расслабься! – обнадежил меня Сергей. – Может, его осенило или уж там озеленило, кто его знает, и он наконец дотумкал, какие мы классные парни. Решил сесть с нами вечерком, выпить, закусить, чтоб все по-людски, мол, заблуждался, был не прав, пелена с глаз обвалилась, узрел и прозрел! В общем, типичное осложнение после гриппа.
– Тогда бы он вызвал нас обоих.
– А, это ж другое дело! Я догадался об его коварном плане! Он выяснил, шо у меня скоро день рождения, буквально месяца через три, и решил сделать маленький, но душевный презент. Ну а так как странную жидкость для керосинок, шо вы именуете уиски, я не употребляю, поскольку не керосинка, то он хочет по буквам записать название благородного напитка, с которого Рассел вчера так насвинячился. Ты уж не подведи – самогон пишется через «о», в смысле «са-мо-гон». – Из трубки в моей руке послышался сдавленное «гы-гы».
– Лис, прекрати, – поморщился я и, рефлекторно оглянувшись на дверь, перешел на шепот. – Лучше скажи, ты в отчете о карте сокровищ острова Авалон, часом, не упомянул?
– Сэр рыцарь! – деланно возмутился Лис. – Я что-то не вдуплил, шо за немытые намеки? Неужто ты считаешь, что духовное прозрение и, опять же, замечательный пейзаж плюс физическая работа на свежем воздухе не стоят тех двух-трех золотых монет, которые я, заметь, для блага дела, получил с одного меркантильного герцога?
– Скажи лучше, трех тысяч.
– Да ну, не придирайся к цифрам! Что я, бухгалтер, что ли? – с укором отозвался Лис. – Темно там было, может, герцог и обсчитался чуток. Сам вон казенную безлимитку палишь – и ничего. Смело гляди в глаза начальству, запамятовал я об этом, с позволения сказать, незначительном эпизоде, когда отчет писал. Всякую глупость в голове носить – она ни в какой шлемак не влезет!
– Спасибо, успокоил, – облегченно вздохнул я.
– Да чуть шо – обращайся, – послышалось из трубки, и связь отключилась.
Итак, с этой стороны опасность, кажется, не грозила. Больше суровым плакальщикам из службы этического надзора придраться, кажется, было не к чему. Вернув телефон на прежнее место, я глубже вдохнул и решительно открыл обитую кожей дверь.
Кабинет Отпрыска мог служить небольшим музеем, когда бы вдруг Институт открыли для посещений любознательной публики. Я покосился на золотую, с перегородчатыми эмалями, фибулу [4]
4
Фибула – застежка для плаща.
Вернуться из «командировки» без милого сувенира для старины Готлиба почиталось среди оперативников дурным тоном и плохой приметой. Очаровательные безделушки вроде этой или, скажем, портрета шефа работы Эль Греко, как жертвы древним богам, смягчали праведный гнев, непременно возникавший у высоколобого начальства по возвращении увенчанных славой героев из сопредельных миров. Да и как не возникнуть праведному гневу, когда люди, живущие по ту сторону камеры перехода, сплошь и рядом ведут себя совсем не так, как означенным начальством планировалось. Ну а нам, понятное дело, приходится импровизировать на ходу. Не всегда удачно и очень редко – в рамках писанных политкорректными теоретиками правил.
Вот и на этот раз лицо Гогенцоллерна было мрачно, морщины на его выпуклом лбу казались траншеями, в каждой из которых засело не меньше роты стрелков. Однако, к моему счастью, он был не один. У камина, картинно облокотясь на розоватый мрамор псевдоантичной колонны, озаряемой языками играющего в очаге пламени, стоял импозантный мужчина немногим старше пятидесяти лет. Он улыбался с приветливой мягкостью профессионального дипломата, в устах которого резкий отказ кажется изысканной похвалой. Впрочем, полагаю, гость нашего шефа был искренне рад меня видеть. Уж я-то его – точно.
– Сэр Джордж Барренс, – недовольно бросил Отпрыск, указывая рукой на стоявшего, – сэр Уолтер Камдейл. Впрочем, помнится, вы знакомы.
Да, мы, конечно же, были знакомы. Пару лет назад, когда я был всего лишь тренером, обучавшим местных кадетов обращению с оружием и рукопашному бою, именно его мне выпало сопровождать из Англии последней трети XVIII века в Санкт-Петербург. Это стало моим боевым крещением в должности институтского оперативника. А лорда Барренса, несомненно, можно было назвать моим крестным.
– Здравствуй, дорогой племянник [5] , – бархатным голосом царедворца проговорил мой первый наставник в деле придворной интриги, – ты хорошо выглядишь. Откуда сейчас?
– Разбирались с королем Гарольдом, – уклончиво бросил я, косясь на мрачное начальство.
– Вот как! Значит, обратился к древности. Можно сказать, к истокам. А я тебя уже тут заждался! – Лорд Джордж отошел от камина и взял в руки лежавшую перед Отпрыском обтянутую малиновым сафьяном папку. – У тебя ведь, кажется, были приятельские отношения с тем молодым артиллерийским лейтенантом из корпуса Лафайета? Помнишь, с тем самым, который устроил парад в Нью-Йорке?
5
См.: Владимир Свержин. «Трехглавый Орел».