Сейф
Шрифт:
— Я вместе с сейфом останусь в Штокдорфе, а вы возвратитесь в Бреслау? И сразу вылетите в Берлин?
— Да.
— Но как же вы заберете документы из Штокдорфа? Тем более посадите там самолет, не вызвав подозрение русских?
— Вместе с Хейсом мы продумали и этот вариант. В его распоряжении будет небольшой русский самолет. Почему-то красные называют его «кукурузником». Он садится где угодно.
— А как быть с «Цеппелином»?
— Оставьте его Телле. Пусть найдет возможность переправить курсантов школы в тыл к русским. Парами или тройками... Если даже половина погибнет
Кранке усмехнулся скептически:
— Наверно, Смерш возьмет наших людей в первые же дни. Русские сейчас хорошо разбираются, что к чему. Вспомните, как тщательно готовили Ипполитова, и то мы проиграли.
Видно, само воспоминание о провале той операции было непереносимым для Краусса — он скривился и ответил кисло:
— Никто ничего не знает, и если даже пятерым из сотни удастся перейти линию фронта и осесть в советском тылу, считайте, овчинка стоит выделки. Да и Хейсу трудно будет проверить сразу ценность нашей информации.
Кранке засмеялся беззвучно, однако тут же овладел собой. Он-то лучше всех знал, что пятеро из сотни — не худший вариант.
— Возьмите с собой в Штокдорф Валбицына, — посоветовал Краусс.
— Хотите продать его Хейсу отдельно?
— Он стоит не одну тысячу долларов, — заметил Краусс. — Кроме того, вы эти несколько дней, которые понадобятся мне для контакта с Хейсом, должны держать сейф под присмотром, а Валбицын знает русский, опытный и хитрый. Он сейчас дороже золота.
— Я предпочел бы, чтобы сейф охраняли Курт с Вернером...
— Эти двое? — кивнул Краусс в сторону эсэсовцев, подгонявших грузовик к воротам.
— Вполне надежны и готовы выполнить любой приказ.
— От них за полкилометра несет солдатским духом, если даже переодеть в гражданское и снабдить наилучшими документами.
— Пожалуй, — неожиданно легко согласился Кранке, — пусть остаются здесь. Отвезут сейф и возвратятся. Да и оборона города пополнится двумя отважными защитниками.
— А настроение у вас, вижу, улучшилось, — усмехнулся Краусс.
— Сейчас я угощу вас такими бифштексами, что будете вспоминать нас до самого Берлина. К тому же есть хороший коньяк.
— Захватите коньяк в Штокдорф. Мы выпьем его, когда сядем в «кукурузник».
— Лучше, когда приземлимся у американцев.
— И то правда, — подхватил Краусс.
Он постоял немного у дверей столовой, наблюдая, как эсэсовцы с помощью курсантов грузят сейф в кузов «мерседеса», и пошел есть бифштексы с чувством исполненного долга, почти избавившись от тревоги и напряжения, не покидавших его после возвращения в Германию. Ведь через два, самое большее — через три часа он вернется на аэродром, и «юнкерс» поднимется в воздух над немецким городом, который русские неотвратимо берут в клещи. Но сейчас даже доносящийся сюда гул русских орудий не может испортить ему аппетит.
2
Бобренок не удивился, увидев в кабинете Карего человека в немецком офицерском мундире. Подумал:
Карий сидел не за столом, как обычно, когда вел допрос пленных. Но переводчика в кабинете Бобренок не увидел и, еще не разобравшись как следует в ситуации, каким-то внутренним чутьем уловил: вызвали их с Толкуновым не для будничной беседы с очередным пленным. Пленных, не только офицеров, но и генералов, сейчас сколько угодно. Видно, этот человек в помятом мундире доставил такую ценную информацию, что Бобренка с Толкуновым решили разбудить — вчера розыскники принимали участие в задержании диверсантов, пытавшихся взорвать плотину на Одере и затопить прибрежные селения, потому и уснули только на рассвете.
Бобренок еще раз смерил человека в немецком обмундировании внимательным взглядом.
Несколько дней не брился, что, принимая во внимание фронтовую суматоху, совсем не странно; лицо осунувшееся, какое-то измученное, глаза уставшие... А полковник улыбается ему дружески, словно сидит перед ним не враг, а его приятель.
Карий оглянулся на розыскников нетерпеливо, будто не приглашал их, а явились они по собственной воле и прервали разговор на самом интересном месте. Спустя мгновение лицо его снова расплылось в улыбке. Он указал на свободные места на диване, но Бобренок остановился посредине кабинета нерешительно — ему не хотелось садиться рядом с гитлеровцем. Однако он не мог и ослушаться, стоял, переминаясь с ноги на ногу. Карий оглянулся удивленно, даже недовольно, а потом, сообразив, что именно сдерживает майора, лукаво прищурившись, сказал:
— Садитесь, товарищи, прошу знакомиться... — Он выдержал паузу и продолжал: — Старший лейтенант Мохнюк...
Бобренку хватило секунды, чтобы сообразить, кто такой на самом деле этот небритый и утомленный старший лейтенант. Он вытянулся и козырнул ему почтительно. Толкунов тоже приложил руку к фуражке, но ему пока было невдомек, почему майор Бобренок тянется перед старшим лейтенантом. Вдруг полковник Карий сказал такое, что даже Толкунову захотелось стать по стойке «смирно».
— Старший лейтенант Мохнюк почти три года работал на нас в «Цеппелине», прошу поздравить его, товарищи офицеры, с возвращением.
Небритый человек стал подниматься с дивана как-то нерешительно и смущенно, но Бобренок мгновенно преодолел расстояние, разделявшее их, и пожал руку сильно и радостно, как другу, с которым давно не виделись. Вдруг обнял его. Это внезапное проявление чувств растрогало Мохнюка: он положил майору руку на плечо и заглянул ему в глаза, широко улыбаясь.
— Он же Седой, — уточнил Карий, — выводил нас на агентов «Цеппелина».