Сейф
Шрифт:
— Графский... — Миша все еще чувствовал себя неловко под пристальным взглядом, — молодого графа фон Шенка.
— И тебе позволено?..
— Нет, — теперь Миша не отвел глаз, — но ведь граф убежал, а я решил оседлать.
Чернявый посмотрел на Мишу с любопытством. Видно, понял, что именно побудило юношу сесть на графского жеребца, так как спросил:
— Допекли тебя?
— Да, — ответил Миша коротко, но сразу же добавил, вложив в одно слово все свои чувства: —
— А ты на них работал, — подал голос хмурый командир с заднего сиденья машины.
Миша пожал плечами, ощущая всю справедливость этого упрека.
— А как должен был поступить? — спросил он, зная, что это не оправдывает его.
— Какого года рождения? — Чернявый смерил его придирчивым взглядом.
— Двадцать восьмого.
— Шестнадцать?
— Уже семнадцать, — на всякий случай приврал Миша.
Чернявый оглянулся на хмурого командира.
— Вот так, капитан Толкунов, — сказал он ровным голосом, не укоряя его, но и не поддерживая. — Этому парнишке исполнилось тринадцать, когда забрали сюда.
Капитан только хмыкнул: видно, все же не одобрял объективности чернявого.
— Хорошо, — сказал он без энтузиазма, — расспроси у него, майор, нет ли на хуторе чужих людей. — Говорил это, не глядя на Мишу и так, вроде тот сам не мог понять его.
— Нет, — ответил юноша с готовностью. — У нас в Штокдорфе лишь мы, восточные рабочие, кроме того, десять поляков и семеро французов.
— Целая бригада, — неодобрительно уточнил капитан Толкунов. Он легко выпрыгнул из машины, кажется, даже не коснувшись борта рукой, подошел к Мише вплотную и спросил: — Как зовут?
— Михаил Галайда.
— Восточные рабочие — это наши?
— Все с Украины.
— Слушай меня внимательно. Расспроси, может, кто-нибудь видел три дня назад на хуторе или где-то поблизости грузовой «мерседес» и «опель-адмирал» с военными?
— На «опеле» молодой граф приезжал, но уже месяц прошел с тех пор.
— Немцы на хуторе живут?
— Семнадцать немецких усадеб. А дальше — целая деревня.
— Остались?
— С хутора удрал только управляющий, господин. Кальтц. Крайняя усадьба с этой стороны.
Капитан, посмотрев на чернявого командира, спросил его:
— Как считаешь, майор, может, расспросить у крестьян?
— Хутор прочешем, — решил майор. — Сейчас — в Гарц, а на обратном пути заскочим в Штокдорф. Где тебя искать? — спросил он у Миши.
— Четыре барака под черепицей перед хутором. Мой второй от дороги.
— Посмотри внимательно, — прищурился майор, — может, какой-то непорядок на хуторе. Лишние люди... Мы сейчас уедем, а ты нас будешь ждать. Поспрашивай у своих,
— Слушаюсь, — совсем по-военному ответил Миша, даже дернулся, чтоб откозырять, но вовремя вспомнил, что без фуражки. — Слушаюсь, товарищ майор, — повторил еще раз, глядя на Бобренка так преданно, что у того не оставалось никакого сомнения: сделает все, как приказано.
Майор уже устроился на переднем сиденье, когда Миша, отважившись, сказал:
— А можно мне еще спросить?
— Давай.
— Вот вы говорили, что здешних крестьян расспросите. Так хочу сообщить: есть тут один немец, очень хороший, и наши говорят — коммунист.
— Что? — обернулся Толкунов. — Что ты сказал?
У Миши вытянулось лицо.
— Говорят... — повторил нерешительно. — Да и одну нашу девушку спас. Она заболела, немцы наших не лечили, а он пришел и вылечил.
— Врач?
— Фельдшер.
Толкунов улыбнулся.
— Ну и что? Он девчонке пилюльку дал, а ты уши развесил. Коммунист!..
— Я же не утверждаю, а люди говорят...
— Всех не переслушаешь.
Майор сделал знак Толкунову, чтобы садился в машину. Когда отъехали, заметил:
— Напрасно ты... Надо встретиться с этим фельдшером.
— Сейчас ты мне начнешь внушать, — сердито дернулся капитан, — что всех фрицев нельзя стричь под одну гребенку...
— Это не я, — успокаивающе сказал Бобренок. — Ты «Правду» читал? Там четко сказано: есть гитлеровцы и есть немецкий народ... Ты у Мохнюка спроси, — оглянулся на старшего лейтенанта, сидевшего молча в течение последних минут. — Он разных немцев насмотрелся.
— На меня не ссылайтесь, — отмахнулся тот. — Я все время среди эсэсовцев и прочих гадов...
— По-моему, тут, куда пальцем ни ткни, всюду эсэсовец или еще какая-то дрянь... — не сдавался Толкунов. — За Бреслау сейчас кто бьется? Эсэсовцы? Надо знать: немец есть немец...
Бобренок, возражая, покачал головой.
— Нет, — сказал он уверенно, — не могу с этим согласиться. — Он надвинул фуражку на лоб и поправил автомат на коленях — впереди уже совсем близко виднелись домики Гарца.
Миша стоял на брусчатке, не обращая внимания на нетерпеливое фырканье вороного, пока машина с красными командирами не исчезла за холмом. Не мог поверить, до конца осознать, что разговаривал со своими и сам майор дал ему задание. Наконец вскочил на коня, хлестнул его прутом и помчался, не разбирая дороги, озимыми. И правда, чего жалеть: и жеребец немецкий, и поле, и дома под чужой красной черепицей.