Сгинь!
Шрифт:
И солнце засветило ярко-ярко.
Ольга в лес вглядывалась-вглядывалась, но так и не увидела, чтоб брел сохатый через кусты, ломая их, не услышала, как трещат под ним ветки.
Ти-ши-на.
Словно и не было никого.
И палец тоже притих. Умаялся.
Ольга осмелела, на улицу вышла, хотела следы лося отыскать – убедиться, что взаправду все. А следов и нет. Не тронуты сугробы, не нарушен их снежный покой.
Поежилась Ольга, но не от холода: как-то не по себе стало.
Вернулась в дом, придумала замуровать палец, да понадежнее.
Вот те раз! А пальца-то и нет! Исчез. Испарился.
Глянула на свои руки – ее пальцы на месте все. С больного пластырь слетел и не нашелся больше.
Избави, боже, от этой мистики.
В истерике Ольга разбрасывала еловые ветви.
Это была безмолвная истерика: внутри все рыдало, кричало, визжало, а на лице даже бровь не поднялась, не дернулись уголки губ. Это такая истерика, при которой рот плотно сомкнут, за него говорит тело. Шаги широкие, резкие, руки летают быстро, то и дело поправляют фуфайку, чешут щеку, хватаются за ухо. Плечо дернется – успокоится, дернется – успокоится. А потом все тело сотрясается, словно через него пустили ток. И замирает. А через секунду опять начинает дергаться.
Ольга отбрасывала ветви с мертвеца, приговаривая:
– Вот тебе! Вот! Будешь знать, как надо мной издеваться! Будешь знать, как по ночам меня пугать!
Да, этой ночью мертвец не стоял под окном, не глядел на Ольгу сквозь сомкнутые веки. Но палец его? Его. Не сам же по себе он к Ольге полз – то хозяин его прислал. Из-под еловых веток встать не смог, приказал пальцу Ольгу пугать. А безымянный и расстарался.
– Я к тебе со всей душой! – ворчала Ольга. – Я тебя укрыла, чтоб по-человечески все было, по-божески, понимаешь, а ты вон как со мной! Как сволочь последняя, вот как!
Ветки по двору разбросаны, мертвец вновь свету явился. Спокойный. Замер.
Схватила Ольга труп и потащила от избы. Выбрала самый дальний угол, самый неуютный. Бросила мертвеца к забору: пусть тут валяется.
Еловые ветки собрала и замерла посреди двора с колючей охапкой: куда ее девать? Сжечь бы в печи, да и дело с концом, но ветви эти в дом тащить не стоит – вдруг пропитались мертвечиной, вдруг вместе с ними и страхов нанесет. Еще больше, чем прежде.
Поднесла Ольга ветки к мертвецу, свалила небрежно в ногах его:
– Забирай. Твое.
Не разложила, не возвела новое еловое надгробие. Не заслужил.
Оттащить бы мертвеца, да подальше в лес, пусть бродит себе меж сосен, пусть ищет тропу к избе, пусть не найдет ее. Оттащить бы, да боязно – сугробы высокие, сугробы рыхлые: упадет Ольга в снег, а сверху на нее мертвец наляжет, вовек не отпустит. Так и сгинет она, будет потом бродить себе меж сосен, искать тропу к избе.
И не найдет ее.
Тихо. Вблизи – тихо. Вдали – тихо. Снег – и тот тихо падает, словно боится женщины: вдруг она и на него прогневается да прогонит, куда ж ему тогда прикажете
На мертвеца.
На мертвеца.
Укрой его.
Спрячь.
С глаз долой.
Игорь не пришел.
Весь день высматривала его Ольга, выглядывала. И боялась, и ждала. Боялась, что с полицией придет. Ждала, чтоб не спать одной.
Ночь опять растревожила. Всю смелость Ольгину с последним солнечным лучом проглотила. Принесла с собой шорохи.
Ольга не спала. Сидела на кровати и таращилась в темноту.
За окном не то ветер, не то шепот:
– Шшшш-шшшшш. Ты умрешь-шшшшшшшш-шшшшь. Шшшшш. Ты умрешь-шшшшшь.
Ольга уши закрыла руками, но от «ты умрешь» не скроешься. Шипит оно в голове, смерти Ольгиной просит. Убрала женщина от ушей ладони, вслушалась – вдруг и впрямь ветер, вдруг и впрямь мерещится.
У самого уха просипело:
– Умрешь-шшшшшь.
Вздрогнула Ольга, оглянулась, но лишь тьма за спиной. Неужто она ей нашептывает? Неужто она бедную пугает?
Многострадальный фонарь за окном замигал быстро-быстро и погас. Тьма сомкнулась вокруг испуганной женщины, ни просвета, ни надежды.
Раздался тихий стук в дверь. Тихий, но настойчивый. Укрылась Ольга одеялом с головой – нет меня, не стучите, нет меня.
Но стук и под одеяло проник, трясет Ольгу за плечи – вставай, хозяйка, отпирай дверь. А может, то Игорь посреди ночи домой просится? Припозднился. Замерз.
А его и не пускают.
А от него прячутся.
Нет, то не Игорь. Игорь бы кричал, Игорь бы звал. Игорь бы в дверь долбил громко обоими своими кулачищами.
А незваный гость стучит легонько, будто напоминает: гони – не гони, отправляй под забор – не отправляй, все равно приду, все равно найду, все равно из-под одеяла достану.
Сколько человек может не спать?
Нет. Не так.
Сколько человек может не спать и оставаться в своем уме?
Игорь вернулся к вечеру следующего дня. Молча вывалил из рюкзака десятка четыре пачек «Роллтона».
Ольга тоже ничего не говорила, хотя, завидев Игоря на пороге, обрадовалась. К радости тут же примешался страх – вдруг привел за собой сосед полицейских, а когда Ольга их не обнаружила, к ней пришло отвращение.
Женщина глянула на кучу желто-зеленых пакетиков, фыркнула и отвернулась. Игорь «Роллтоны» вывалил и оставил небрежной кучкой, не нужной никому.
В поселковом магазине он растерялся: что покупать-то, вот и набрал макарон быстрого приготовления, сколько нашлось в магазине. Продавщица даже на склад бегала, «Роллтоны» искала, все кудри растрепала.
Ночевать напросился к Пал Дмитричу – школьному сторожу. Пал Дмитрич не стал выведывать, отчего Игорь вместо одной ночи, на которую останавливался у него примерно раз в три недели, провел в сторожке две, отчего явился сейчас, когда совсем недавно был. На том и строилась своеобразная дружба этих двух мужчин: не допытываться.