Сгинь!
Шрифт:
Игорю надо, пусть и возится.
Ему надо, но ему тоже страшно. Взрослый мужик, а боится. Так сильно, как никогда еще и ничего в этой жизни не боялся.
Игорь накинул куртку и вышел из избы. Вернулся с длинной палкой, на конце – изогнутая железяка, что-то вроде багра. Не снимая куртки, двинулся к туалету. Внутрь заходить не стал: ступишь туда полностью, как затянет-засосет, дверь за спиной захлопнется, и все, и нет больше человека – сгинул. Да и зачем внутрь, когда мертвец – вот он, рядом, лежит себе нахально, только что не ухмыляется.
Левой
Ольга ойкнула.
Хотелось ей накричать на соседа, спросить, какого черта он творит, приказать, чтобы бросил, не кликал большей беды на их головы, оставил мертвеца в покое. Но слова не шли. Застряли в груди, скомкались там – не выплюнуть ни звука.
Игорь багром выволок труп на улицу. Надел лыжи и оттащил подальше в лес. Кинул под сосну. Мертвец ухнул в сугроб, провалился полностью, один багор торчит. Попытался Игорь вернуть инструмент, да тот застрял накрепко. И бог с ним! Пригодился лишь раз – вот сейчас, чтоб труп из избы вытащить. Пусть тогда с ним и остается.
Присыпал Игорь мертвеца снегом, затем шапку с себя снял, к груди прижал, голову склонил и сказал:
– Ну, покойся с миром.
Похоронил, получается.
Может, после таких похорон успокоится?
Ольга негодовала. Ольга бесновалась. Ходила вдоль печи и плевалась:
– Дурак! Что наделал?
– Избавил нас, – ответил Игорь.
И не к месту добавил:
– От лукавого.
– Ага! Избавил! – крикнула Ольга. – Как же! Я тоже избавлялась. А толку? Все равно явился. Теперь вон еще ногу ему проткнул. Этого мертвяк точно не простит.
– Избавил-избавил, – настаивал Игорь. – Я его далеко уволок, ему оттуда ни за что не выбраться. Больше он нас не достанет.
Ольга покачала головой. До самого вечера она то и дело всматривалась в лес и шептала словно заговор:
– Не возвращайся, не возвращайся, не возвращайся.
Пыталась убедить себя, что слова эти имеют силу, защитят от мертвеца, скроют от него дорогу к избе. Умоляла сосны встать стеной, окружить труп, если тот вновь восстанет, не пропускать, задавить, хоть и знала, что сосны спят, ее не слышат.
Игорь проснулся посреди ночи. С Ольгиной половины тянулась тонкая полоска света: женщина почем зря включила фонарик. Нашла тоже оружие от ночных страхов!
На Игоревой половине царила приятная темнота, уютная, обволакивающая. Темнота ворожила, сон наводила. Мужчина и уснул было снова, да привиделся ему впотьмах знакомый предмет.
Фу, морок!
Нашарил Игорь фонарик, посветил в угол. Насветил багор. Сердце забилось часто-часто, рука принялась метать фонарный луч по сторонам: нет ли рядом и мертвеца? Никого. Только багор немым укором торчал в углу возле Игоревой кровати. И едва от багра отползал луч, как он принимался шевелиться. Еще немного – и упадет, Игорю в ногу вонзится,
Тело Игоря свело от страха. От страха же совершил он немыслимое. То, чего прежде не делал, о чем даже не помышлял. То, что было под негласным запретом: он прошел на Ольгину половину.
Возле шторки откашлялся:
– Да? – задрожал Ольгин голос.
– Это я. Не бойся, – прошептал Игорь. – Я это… можно я… это… можно с тобой побуду… ну, не в том смысле… ну, просто посижу.
– Нет. Уходи.
И потащился Игорь к печке. Обратно в свой угол – страшно. Устроился на неудобной лавке. Про багор соседке рассказывать не стал. Ни к чему ей об этом знать.
Не приняла? Не приняла.
Прогнала? Прогнала.
Начало войны? Положено.
Так и просидели: она – на кровати, он – на лавке, оба ноги поджали, шарили по углам и темным щелям фонариками, прислушивались к звукам, которых, вот подозрительно, не было совсем. Не слышались шаги вокруг избы, не стучали двери, не скрипели оконные стекла. Стояла такая тишина, что казалось, ты оглох, ты в пустоте, тебя нет больше.
С рассветом оба выдохнули.
Игорь к себе за занавеску заглянул. Багор исчез. Словно и не было его там.
Отперли замки. Распахнули дверь. На тропинке лежал мертвец. Лицом к небу. Руки в стороны раскинуты, будто распят прям на снегу.
Ольга завизжала и заплакала одновременно. Игорь рухнул в сугроб возле избы.
– Господи, что делать-то?
Ольга не первый раз за эти дни упоминает Господа, а ведь когда-то до него ей и дела не было. Всю жизнь была полуверующей. К Богу мысленно обращалась, когда уж совсем тяжко было, но в церковь не ходила, молитв не знала, икон дома не держала и, если верить Библии, много грешила.
А после смерти сына она и вовсе в Боге разуверилась: как он мог забрать ее чистое и светлое дитя? Был бы Бог, не допустил бы Степашкиной смерти.
Верить в Рай легче: куда проще думать, что сын твой сейчас сидит на облаке, пьет амброзию, следит за тобой и в этом вечном светлом мире абсолютно счастлив. Куда счастливее, чем на Земле. Куда счастливее, чем с тобой. Но нет, после смерти Степана Ольга на Бога роптала, на Бога гневалась, кричала ему:
– Нет тебя! Нет тебя! Нет!
Кулаком грозила в потолок: если такой всемогущий, то через несколько этажей и крышу разглядит ее кулак.
Сейчас же бросилась женщина на колени, обратила лицо к небу и начала молиться, уж как умеет, теми словами, что сами пришли. Молилась неистово, от мертвеца избавить просила. В эту страшную минуту Бог опять появился в Ольгиной жизни, опять воскрес.
И снова Пасха, получается.
Игорь вновь оттащил мертвеца подальше в лес, сопровождаемый Ольгиными криками:
– Зря! Все равно вернется!
На сей раз не багром тащил – тот пропал. За ноги волок. И страшно, и противно, но хочется убрать труп подальше и поскорее.