Ш-ш-а...

Тот Пол А.

– Давай, Шорти! – завопил я прямо перед вторым ударом.

И вот что произошло. Она(кто-то, какая-то девушка) шлепнула по стойке ладонями и покатилась со смеху. «Пошли, Рей. Я обед приготовлю». На улице дождь идет. Меня окружил болезненный желтый свет. Я не виноват, что мир такой, какой есть. «У меня был двоюродный брат вроде него, который трахался с…» Некролог в рамке. Теперь найди часы и посмотри на них. «Тебе вырвали зуб мудрости!» Передо мной сверкает белое разбитое стекло. «А я тут при

чем?» Водитель автобуса едет и едет, прикидываясь, будто не замечает, или, возможно, действительноне замечая, поскольку не происходит ничего необычного. Хочется девушку. «Слышу запах пива». Невозможно знать что-то одно в этом мире. «Ну, не знаю, что ты имеешь в виду».

– Какого черта? – сказал Шорти. – Не надо… – сказал Стэнли.

– Я не могу его бить по его просьбе. Не могу.

– Давай, мать твою, бей, – сказал я. – Двинь ногой по яйцам.

– Вызывай скорую, – сказал Шорти. – Звони, черт возьми, в скорую.

– Пни в мошонку, – заорал я. – Вот чего мне хочется.

– Не надо, – сказал Стэнли. – Сейчас позвоню.

– Не стану я пинать этого чокнутого в мошонку.

– Все вы вместе с Богом ни хрена не знаете. Ясно? Бог ни черта не знает. Домохозяин тоже.

– Стэн, что мы с ним будем делать?

– У меня прямая линия с копами.

– Что несешь? Несешь дерьмо собачье.

– Ты о чем это? – спросил Шорти.

– Это неразговорчивый бар! – ору я. – Таковы правила. Такова история. Конец всему, и все.

– Ничего, – сказал Стэн. – У тебя все будет хорошо.

– У меня разрывается сердце, – ору я. – Разрывается чертово сердце.

И выбежал с такой скоростью, что вы приняли бы меня за какого-нибудь распроклятого олимпийского чемпиона. Вообразил себя снова в кабинете психотерапии в больнице. В разговорчивом кабинете. Где ты обязан разговаривать. Не хватало только, чтоб какой-нибудь карауливший коп уволок меня прочь. Разумеется, выскочив из дерьмового бара, я первым делом увидел того самого копа, который меня преследовал. Припарковался прямо перед входом, поджидая, как рыболовецкая сеть.

– Ну-ка, притормози, – сказал он.

– Пошел на хрен! – завизжал я. – И папа пошел в задницу!

– Какой папа? Просто Марти велел присмотреть за тобой.

– Марти, папа, кто б ни был.

И я побежал по улице, побежал в завтра, к автобусу, к самолету, к поезду. Бежал и бежал. Я… уезжаю отсюда, тетя Мисси. Тетя Мисси? Ногой надо двинуть?… Надо, тетушка Мисси? Я бегу… я… я…

Знаю, внутри меня что-то сломалось и тем самым старается снова собраться в единое целое. Я хладнокровен, спокоен, голубой, пустой, нет ни акул, ни птиц, ничто не плавает внизу и не парит вверху. Я вода без прилива, воздух без ветра, песок без сыпучести. В данном случае – в одном из немногочисленных случаев в жизни – знаю, что делать, зачем и как.

Все расставилось по местам между баром

и поездом. Возник невидимый, но логичный перечень, где отмечена одна вещь за другой. Очень просто. Думаю, может быть, он сохранится, продолжится, в глубине мозгов что-то поправилось само собой. Вижу за это короткое время, как действуют цифры: дважды два равняется четырем, точно как меня учили в школе, в отличие от того, чему я сам себя научил, а именно: что дважды два равняется чему угодно, кроме четырех.

Я забрал все деньги, сколько было. Сообразил, как сесть в поезд. Купил билет. Уложил одежду, чековую книжку, мамины письма. Знаю только, что еду в Денвер. Поезд идет туда приблизительно двадцать четыре часа. Впервые покидаю дом.

В Денвере можно пробыть неделю. Больше нельзя. Потом придется вернуться, пойти в банк, снять дальнейшее поступление. С более крупной суммой было бы легче, да что есть, то есть, и я с этим смирился.

На вокзале никто не командует: «По вагонам!» Отсутствует человек со свистком. Поднявшись в вагон, я увидел, что там все не так, как я думал. Думал, будет золотистый свет, канделябры, официанты в смокингах. Думал, мир между домом и Денвером покажется чужим, как Китай, каким бы он ни был, а кругом всю дорогу тянется плоская равнина. На протяжении всех этих миль думаю, что качусь к ответу, который не хочу знать, но должен узнать.

Чтобы туда добраться, надо проехать через бесконечный Средний Запад. Тем временем тип, сидевший со мной рядом, с усами в виде ручек двуручной пилы, читает книгу под названием «Никогда не кончающаяся история». То и дело сообщая, что это величайшая в его жизни книга.

– Что значит «никогда не кончающаяся»? – спросил я.

– Надо прочесть ее, чтобы понять, – сказал он.

– Я не читаю.

– Хочешь знать, что никогда не кончается? Канзас. Обожди, пока мы до него доедем.

Сиденья неудобные, невозможно заснуть. К моменту прибытия в Колорадо захотелось принять зеленую таблетку. Я весь дребезжу внутри, как ударенный камертон. Наутро акулы и птицы вернулись. Ничто само собой не наладилось. Наполовину поправилось и опять разлетелось. Что-то должно измениться, должно измениться во мне. Я – открытая рана.

Среди ночи тип с усами в виде ручек двуручной пилы задрал штанину и показал торчавшую из носка рукоятку ножа.

– Зачем это?

– Никому нельзя доверять, – сказал он.

Перед глазами сверкнуло лезвие, на нем как бы промелькнуло мое имя, поэтому я потянулся к нему.

– Вет-нет, – сказал он.

– Что?

– Стой. Не трогай. Это все равно что дернуть меня за усы. Понял?

– Не очень. Что значит «вет-нет»?

Он объяснил. Потребовалось два часа, чтоб я понял. Потом мы заснули. Когда поезд остановился на станции, пожали друг другу руки.

Я сказал ему:

– Лый-друг, мся-вдруг.

– Сный-день, шла-тень, знь-хороша, брая-душа.