Шаг до страсти
Шрифт:
Полет в Нью-Йорк занял четыре часа. Джуди заказала билет на утренний рейс в субботу, Свердлов настоял на том, что он отвезет ее в аэропорт. Он выбрал рейс попозже. Джуди подозревала, что он так сделал, чтобы не лететь с ней одним самолетом, но ничего не сказала по этому поводу. Возможно, его будут встречать в международном аэропорту имени Кеннеди, а он не хотел показываться с ней на людях. Последние дни оказались лучшими днями отпуска. Свердлов больше не пытался овладеть ею, хотя не переставая подтрунивал и осыпал градом самых безжалостных намеков, которые она называла «горячей войной». Не проявляя даже видимости
— Вот бедняга, это его последняя спичка! Пожалуйста, пойди и покажи ему, как это делается.
Она смотрела, как русский подошел к официанту. Свердлов двигался с грацией кошки. Он вообще походил на представителя семейства кошачьих. Не прошло и нескольких минут, как патио осветилось мигающими огоньками, и официант, наблюдавший за действиями Свердлова, радостно заулыбался, поблагодарил его и удалился.
— Блестяще, — поздравила его Джуди. — Он, конечно, восхищен тобой?
— А как же. — Свердлов сел. — Он понял, что я гений, как только увидел, что я пользуюсь зажигалкой, а не спичками, которые гасит ветер. Как сказал Джордж Оруэлл, все люди равны, но некоторые более равны, чем другие.
— А ему, по-моему, было все равно, — заметила Джуди. — Возможно, имеет значение только одно: используй, как можешь, то, что у тебя есть, и не думай о том, нет ли у кого-нибудь больше, чем у тебя... Эту философию мы совсем позабыли — все проходит, вот уж противное выражение, что бы оно ни значило. Давай, давай, делай больше денег, добивайся повышений, двигай вперед! Только, знаешь, услышать от тебя это выражение из Оруэлла немножко странно.
— Ты и в Нью-Йорке так рассуждаешь? — спросил Свердлов.
— Я говорю, что думаю, где бы я ни была. А почему бы и нет?
— Потому что кое-кто может решить, что ты коммунистка. Особенно, как только ты стала встречаться со мной. Нам следует быть осторожными, Джуди. У тебя могут возникнуть неприятности из-за меня.
— Не говори глупости. Мои слова — это никакой не коммунизм. Скорее христианство, если только ты знаком с ним.
— Философия, основанная на предрассудках, — это не философия, — сказал Свердлов. — Она то же самое, что твое тамариндовое дерево, которого и в помине нет.
— Ты все никак не забудешь про него. Но я верю, что оно было. Я верю, что его просто спилили.
Он улыбнулся своей кривой улыбкой, он тогда победил, но при этом повел себя не по-рыцарски, а потому не стал сейчас напоминать об этом. Он возил ее на плантацию Хайвардсов, и они разговаривали с хозяином, который вежливо их слушал, не веря ни единому слову, когда они рассказывали про раба и чудесное дерево, и даже вместе с ними обошел плантацию в поисках подходящего по возрасту дерева. Они не нашли ничего. Он не выпускал ее руки и каждый раз, когда они подбирали стручок и семечки оказывались нормальной формы, сжимал ее.
— Легенда, — повторил он. — Вроде политического агитатора, который восстал из мертвых. —
— В жизни не слышала ничего более циничного! — Джуди смотрела на него не отводя глаз. Она не переносила, когда он задевал религию, и глухое непонимание возникало между ними только по этому поводу. Но сейчас речь зашла совсем о другом. Это был выпад против его собственной идеологии.
— Ты говоришь, что у меня будут неприятности в Америке, — сказала она. — А что случилось бы с тобой, если бы ты заговорил вот таким манером дома?
— Смотря по обстоятельствам, — ответил Свердлов. — Два года назад никто бы ничего не сказал. Но теперь — теперь это сочтут за преступление. Вот что я имею в виду. Меняется ветер, поворачивается флюгер. Вот это и есть идеология — флюгер, зависящий от ветра целесообразности. Или прихоти. В России была императрица, которая объявила изменой ношение розового цвета, ты это знаешь? Это был ее любимый цвет. — Он засмеялся. — У вас, на Западе, есть люди, которые так же относятся к тем, кто носит красный галстук. Измена... какой-то вздор. В своем роде — это гордость материализма. Он учит презирать в конечном итоге все, что нематериально.
— И не оставляет никаких ценностей? — спросила его Джуди.
— Выживание, — сказал Свердлов. — Это единственная цель, ради которой стоит прикладывать усилия. Жить, потому что потом уже ничего не будет. — Он взял ее за руку, покачал головой. — Никакого вознаграждения за добро и никакого наказания за зло. Просто тьма, ничего. Человек должен жить для себя. Важно выжить.
— Я не верю этому. Это чистой воды эгоизм, я не думаю, что подобные взгляды способны принести кому-нибудь счастье. Но больше всего я не верю тебе. Зачем ты помогал этому идиоту официанту? Зачем вообще делать что-нибудь для него?
— Я сделал это, чтобы угодить тебе.
— Ладно, а зачем делать что-либо для меня?
— Хороший вопрос, — сказал Свердлов. — Затем, что я надеюсь кое-что извлечь для себя. И ты знаешь, что именно.
— Понятно, спасибо.
— Ты веришь мне, — сказал он. — Ты очень доверчива. Неудивительно, что полковник так легко натянул тебе нос. Он сказал, что любит тебя, и ты поверила. Я говорю, что делаю что-то для тебя, потому что хочу переспать с тобой, и ты веришь мне. Мы оба лжецы. Как ты собираешься выжить, если не видишь разницы между моей ложью и его. Честное слово, я беспокоюсь за тебя.
— Хватит делать из меня дуру. И я просила тебя перестать упоминать Ричарда. Я не должна была рассказывать тебе. Я поступила очень глупо.
— Ты не представляешь, до чего приятно встретить умную женщину, которая делает глупости, — совсем не шутливым тоном произнес Свердлов. — Теперь скажи мне вот что. Ты грустишь о своем любовнике так же, как когда я впервые увидел тебя? Твое сердце все еще разбито — у нас в Москве есть клиника, где делают удивительные вещи с сердцем, — тебе все еще больно, когда я говорю о нем?