Шаман
Шрифт:
Огерн остановился, выпрямился, приготовил к схватке дубинку. Шар катился к нему, вертясь все быстрее и быстрее, — огромный, лиловый. Казалось, чудовище не видит Огерна. Оно было все ближе, ближе — этот чудовищных размеров шар, покрытый вспухшими венами. Обнаженная шаровидная масса плоти катилась на Огерна. В последнее мгновение кузнец отскочил в сторону, и шар прокатился мимо, но тут же остановился и покатился обратно, чуть медленнее. Шар катился прямо на Огерна, на его поверхности появилась трубка — она вытянулась, конец ее расширился, стал размером с голову Огерна. Еще мгновение — и на конце трубки появились пухлые, влажные губы, а за ними — острые зубы, напоминавшие две пилы.
Шар крутанулся
Рукоять дубинки исчезла между скрежещущими зубами. Губы потянулись к Огерну и, чавкая, принялись пожирать его внутренности. Потом губы оторвались от жертвы, снова появились клыки и начали раздирать Огерна на части. Клыки убрались, и снова за дело принялись чавкающие губы. Вдруг у измученного Огерна возникла странная мысль, и он ни с того ни с сего протянул руку и, прикоснувшись к одной из губ кончиками пальцев, погладил ее, потом погладил вторую… Невероятно, но губы дрогнули, и клыки исчезли, словно их и не было вовсе. Огерн продолжал поглаживать губы чудовища. Силы покидали его, но теперь чудовище принялось залечивать раны кузнеца весьма своеобразным способом: оно выпивало из них кровь, но нежно, бережно, и Огерн совсем не чувствовал боли. Он потерял сознание и погрузился в красноватый туман. Смерть пришла словно отдохновение. Огерн понимал, что отдал все, что только было в нем — всю кровь, всю суть, он понимал, что теперь ему не придется увидеть мир под властью Улагана — мир опустошенный, нищий и лишенный всякой любви.
Прошло бесконечно долгое время, и Огерну показалось, будто бы он чувствует, как его тело восстанавливается, будто бы кто-то укладывал в него сожранные чудовищем внутренности. Прикосновения были нежны и приятны. Наконец Огерн ощутил, что снова цел и здоров. Зрение его прояснилось, и он увидел женщину, склонившуюся над ним и разглаживающую последние рубцы от ран.
То была она. Женщина-улинка, которую Огерн видел во сне. Она встала — удивительно, но она не казалась выше его, и поманила Огерна к себе. Он рывком вскочил на ноги, сделал первый робкий, неловкий шаг…
Слишком неловкий… Не желая отрывать глаз от красавицы, Огерн все-таки опустил взгляд и увидел…
Шерсть.
Он весь зарос шерстью. Ноги его стали короткими и кривыми. Огерн поднял руки — они превратились в когтистые лапы. В ужасе кузнец понял: богиня превратила его в медведя!
И все же она звала его, загадочно улыбаясь. Огерн ощутил невероятный прилив желания, он рванулся к богине и, быстро поняв, что на четырех лапах сумеет передвигаться быстрее, опустился на все четыре и побежал за Рахани. А она убегала от него, она летела и смеялась из тумана, и вскоре туман поглотил ее. Огерн-медведь обиженно взревел и помчался вперед галопом. Он бежал и бежал до тех пор, пока туман снова не развеялся. Перед ним стояла богиня. Она улыбалась, стоя под громадным деревом — деревом величиной с целый мир. Богиня принялась взбираться по дереву, продолжая подманивать Огерна. Огерн-медведь испуганно зарычал, боясь, что богиня покинет его. Он ударил по стволу дерева когтями, потом вонзил их в кору и полез следом за богиней вверх. Это у него выходило так ловко, словно он шагал по ровной земле. Красные облака, потом розовые, потом белые — ствол дерева сужался, и в конце концов стал совсем тонким — медведь уже еле полз по нему.
Огерн шагнул в двери и почувствовал под собой человеческие ноги — свои ноги! Пол был теплый. Он посмотрел прямо перед собой и увидел коридор со множеством арок. Взглянул на свои руки — они тоже вернулись к нему. Опустил глаза — и тело вернулось, вот только он был обнажен. Он хотел остановиться и осмотреть себя внимательнее — на нем не было ни царапины! Но впереди зазвучал голос богини. Ее песня отозвалась волнующим аккордом в душе Огерна, позвала его вперед. Тяжело дыша, он зашагал по коридору. Раздвинув благоухающие розовые занавески, он вошел в большую комнату с круглыми сводами. От пола до потолка комната была затянута розовым атласом. На полу лежали горы подушек, а в середине стояла она. Она манила к себе Огерна, и ее прозрачные одежды развевались, раздуваемые невидимым ветерком.
— Лиши меня моих одежд, — выдохнула богиня, — потому что из-за них я не вижу тебя.
И Огерн подошел к ней и одну за одной снял с нее прозрачные накидки. Она, излучая мягкое сияние, обвила шею Огерна руками, а он упал на колени — он наконец добрался до своей богини. Она опустилась на колени рядом с ним, и Огерн отдал ей все свое поклонение, всю нежность, всю страсть. А она отдавала ему столько же, сколько получала, и даже еще больше. Огерну казалось, будто он погрузился в лишенное формы и времени море обнаженного чувства — он осознавал только непроходящий восторг, и ему хотелось, чтобы этот восторг никогда не кончался.
Глава 28
— Я должен идти, — прошептал Огерн и хотел было встать, но изящная рука удержала его, оказавшись удивительно сильной.
— Что? — оскорбилась Рахани. — Ты отведал моих прелестей, а теперь собираешься покинуть меня? Уверяю тебя, не стоит так обижать богиню!
— Я бы никогда тебя не покинул! — пылко воскликнул Огерн. — Ты всегда будешь жить в моих мыслях, в моем сердце, мне противно даже думать о расставании с тобой! И если бы мне снова пришлось пережить те страшные муки, которым подвергли меня твои стражи, я бы снова пришел к тебе!
Богиня рассмеялась, и смех ее был подобен звону колокольчиков на ветру. Убрав руку, она сказала:
— Храбрые слова, о кузнец! Но если ты говоришь правду, то тебе не должно хотеться уходить от меня.
— Мне и не хочется, — заверил Рахани Огерн. — Но я дал слово — пусть даже я не произнес клятвы вслух. Я тревожусь о моем друге Лукойо, который охраняет мое тело, если оно до сих пор в пещере.
— В пещере, — кивнула Рахани. — Здесь же находится твое сонное тело — ну, не то чтобы совсем сонное… ну да ладно, назовем его так. Ты погружен в шаманское видение, Огерн, ты стал шаманом, моим шаманом, ты единственный благословен быть со мной!
— О, воистину это благословение! — пылко воскликнул Огерн, протянул руку и осторожно коснулся Рахани, все еще не в силах поверить, что она настоящая, что он добрался до нее, что она позволит ему ласкать себя.
А она снова рассмеялась.
— Ты очень дерзок, о кузнец, но знай же, что твоя дерзость вознаграждена, ибо и мне сладостны твои объятия, хотя другие улины сочли бы это извращением. Однако благословен ты не только тем, что я дарю тебе мои ласки, ты благословен в том, что ты обретаешь знания, и в том, какому делу тебе суждено посвятить свою жизнь.