Шантаж
Шрифт:
— Сухан, ведро воды из колодца. Бегом! Ивашко, сыскать лучшего здешнего лекаря. Быстро! За ценой не постоим, будет мявкать — бей в морду. И тащи сюда. Хоть за шиворот! Николай, попа мне. Дед исповеди просит. Ну! Ноготок, здешнего хозяина — ко мне. Чарджи — к воротом. Лишние будут соваться — бей.
— Я об русские морды руки марать не буду.
— Ты! Ты будешь делать всё, что я велю! Или сдохнешь! Только… я ведь не сказал: «бей кулаком в морду». Или забыл — на каком боку у тебя сабля?
Чарджи несколько изумлённо посмотрел на меня, потом на эфес сабли на левом
Но «здесь и сейчас» — безвластие. Посадник — мёртв, тысяцкий — мёртв, стража — патрулирует город. В ожидании эксцессов. Ну, Россия же, «твою маман»! А я снова в панике: вот как ломанётся сюда толпа в несколько десятков придурков…
Почему «придурков»? — Потому, что я их не понимаю! Потому что не знаю, как будет вести себя толпа здешних гражданских! Не просекаю ситуацию. На чьём дворе мы стоим? Как у него с соседями? Кто-то лишнюю кружечку бражки примет, да вон на тот сарай с соломенной крышей горсть углей кинет. Ну, просто так, для забавы. Просто «акт вандализма» — а как оно будет когда «бздынь»? И куда я тогда с Акимом? Который сейчас как хорошая водка — сорокаградусный. Третья волна паники с последнего заката. Или уже четвёртая? Какой дурак сказал, что на «Святой Руси» жили тихо и благостно?!
Как минимум, на подворье мне лишних людей не надо. Давай, Чарджи, поработай вратарём. Или, как говорят и здесь, и в моём родном жаргоне — воротником.
Ворота были раскрыты, и в них как раз нарисовался какой-то местный попрошайка. Вынюхивает, журналюга. Понятно, что сегодняшние события всколыхнули весь город и резко прибавили нам популярности. Первыми на запах скандала всегда слетаются журналисты. Вторая, после проституции, древняя профессия.
Журналов ещё нет, масс-медиа ещё нет, жёлтой прессы — нет. «Деяния Сената», издание которых запустил в Древнем Риме Юлий Цезарь, не «прессовались», а писались. На деревянных дощечках. Совершенно безотходное производство. Дощечки потом шли в печку.
Вообще — пресса только в Китае. Империя Сун обеспечивает взлёт гласности и всеобщее процветание. В моём «сейчас» в Китае уже полтораста лет «прессуют» ихний «Столичный вестник» с доски. Но относительно недолго:
«Мир цветущего счастья, трёхсотлетний покой, Сад науки, искусства, сад культуры людской, Всё погибло, пропало — как метлой сметено!».Ещё — «нет», но скоро будет.
Нам на «Святой Руси» этого не надо. Мы и сами… «из уст в уста». Вот только не надо искать в этом исконно-посконном выражении сексуальный смысл! Хотя… судя по удовольствию участников процесса…
«Словно мухи, тут и там, Ходят слухи по домам, А беззубые старухи ИхИ этим вполне само-удовлетворяются. В смысле — сами удовлетворяют свою потребность. В общении, естественно.
Чарджи подошёл к воротам и вытащил саблю. Факеншит! За испуг оружием — вира. Статья восьмая «Русской Правды»: «Если кто вынет меч, а не ударит, то платит гривну».
Журналюга-побирашка испарился, а повернувшийся ко мне Чарджи, заметил мой встревоженный взгляд, понял причину и, нагло улыбаясь, успокоил:
— Ногти у меня грязные, почистить бы. Вот, остренькое достал.
Ага. Столетним боевым клинком ногти чистить? — А что, кто-то запретил? «Что не запрещено — разрешено». Кого ты, Ванька, жизни учить собрался? Дикого степняка? Обрусевший принц торкский и сам тебя научит. Всяким фокусам. И с конём, и с саблей, и с законом.
Так, здесь порядок. Что с дедом?
Сухан притащил ведро колодезной воды, а Ноготок, за неимением хозяина — хозяйку. Молодая женщина, смотрит испуганно.
— Давай тряпок.
— К-каких тряпок?
— Чистых. Вот как у тебя рубаха.
— Не! Нету! Хозяин придёт, тогда… Без хозяина — нельзя! Нету у меня!
Каждый, кому приходилось начинать жизнь с нуля, знает: наличие в хозяйстве тряпок, хоть бы и половых, есть признак обеспеченности и благосостояния. Ибо в тряпки идут вещи уже отслужившие свой срок. То есть — сначала была вещь. А потом появилась вторая такая же, такого же класса. И первая становится ненужной. Точнее — не единственной и необходимой. Проще: чтобы в доме было чем мыть полы, нужно иметь не меньше двух рубах. Или хотя бы — трусов. Такая, знаете, избыточность гардероба. Где-то даже роскошество.
Подворье-то не бедное, а она тряпки не даёт! Жадина-говядина.
— Ноготок, Сухан — бабу наземь. Пасть заткнуть. Чем-чем — шапка у тебя на голове. Ноги, руки, голову держать.
Бабёнка подёргалась сперва. Потом… в русской литературе используется термин «сомлела». Часто — с обоснованием причины этого «сомлевания»: от жары, от ласки, от испуга… Здесь — последний вариант. А какие ещё варианты есть у селянки, которую держат намертво два здоровых мужика, а дёрганый подросток в косынке идёт к ней, доставая ножик? А как? Швы на рубахе я руками порвать не могу — сил не хватает. Вот так и пришлось — подол её в зубы, рукой натянуть и ножичком по шву нитку надрезать. Дальше-то уже легче пошло. Рукава-то я оставил, а само полотно, что перед рубахи, что спинку — снял и на части порезал.
Потерпи, Акимушка, чуток. Я тебя, как дочку свою маленькую, мокрыми холодными компрессами обложу. И вот по шее, чтоб мозги не сворачивались, и в паху, чтоб кровь малость остудить, и в подмышки. Да отпустите её мужики! Пусть топает. Жадина. Но не говядина. Скорее — телятина. Судя по форме бюста — ещё не доилась. В смысле — детей не выкармливала. Возможно, и не рожала. Интересно бы проверить. Не сейчас. Сейчас смена компрессов.
— Глава 125