Шантаж

Бирюк В.

И вообще: оскорблять — привилегия равных. Ни бродячая собачка, ни гром небесный оскорбить не могут. Могут испортить одежду или обувь, создать дополнительные проблемы. Могут даже привести к смерти. Но не оскорбить. Туземцы… Ну не равны они мне! Предки…

Но остальные присутствующие находят семантику в этой акустике. И, в соответствии со своими представлениями о «хорошо и плохо», распространяют этот семантический ряд на меня. Мне и на это плевать. Как говаривала Фаина Раневская: «Положить хрен на мнение окружающих — кратчайший путь к хорошему самочувствию».

Но эти придурки из своих иллюзорных представлений о смысле данных колебаний атмосферы делают

выводы для своего поведения! Короче — придётся убивать. Не хочу. Лучше бить сразу. Сказавший «а» — получи своё «б». Бздынь.

Обиженный дядя пытался подняться, путаясь в спущенных штанах и развязанных обмотках. Он стоял, наклонившись головой, с которой слетела шапка, ко мне. Хорошо был виден высокий, с глубокими залысинами лоб. Вот в него я и врубил. Как в школе учили: резкий поворот на носке левой, правое колено подтянуть к корпусу, правое бедро развернуть параллельно земле, корпус наклонить в противоположную цели сторону, ногу резко, с выдохом, «выстрелить» пяточкой в сторону противника, ручками — баланс. Мгновенная фиксация, «окаменение» в момент контакта. И — назад. Ногу, бедро, проворот, кулаки на бёдра ниже пояса. Киба-дача. Стоим, смотрим. А смотреть-то и не на что.

«Только где-то сзади Середина дяди. А в глазах? — А в глазах Его — туман».

В момент удара был слышен щелчок. Я сперва испугался — думал, позвонки ему сломал. Нет — просто челюсти закрылись. А у остальных — открылись. И висят. А дядя сделал полный оборот через спину и голову и лежит. Носом — в землю, ножками — в разброс. Точно посреди лба — отпечаток пятки моего сапога. Хороший удар получился — пяткой прямо по осевой, чуть выше центра тяжести. Тишина. И пьяненький голос кормщика:

— Я ж те говорю. Он же ж с водяными — вась-вась. Плывёт, а сам лицо в воде держит. Ты в воде дышишь? Вот. И знает где у русалок дырка. А мне не сказал — секретничает…

— Всё мужики. На сегодня хватит. Прежнюю ночь вы в посадниковом порубе ночевали, сегодня на сеновале, на мягком отоспитесь. Поднимите дурня. Раз шевелится, значит живой. В нужник и спать. Давайте-давайте.

Напоминание о порубе как-то вернуло всех в реальность. Мир вокруг всё ещё продолжает существовать. И в нём надо будет жить. А не только выяснять отношения и раскладывать эту бессловесную хозяйку.

— Глава 129

Отвязывать её тоже пришлось мне. Она так и лежала спиной на пороге, с широко расставленными белыми ляжками. Скулила себе потихонечку, пока я силой не сдёрнул с её лица тряпку. Довольно распространённое женское свойство: сначала никак не задерёшь ей подол на голову, потом — снимать не хочет.

— Кончай выть. Вставай, умойся, на поварне убери. Сейчас мои из города придут — их накормить надо. Спать им собери. Давай-давай.

Только сказал — Николай с Ноготком появились. Сытые, выпившие, малость взъерошенные. А что поделаешь — город гуляет, отмечают смерть посадника и его жены, «чтоб им земля была…». Вот тысяцкого — жалеют. Нормальный мужик, говорят, был. А этот-то, «росомах», всё под себя грёб без разбора. Тем более — повод обмыть. Дел, понятно, на фоне такого всенародного горевания, никаких не сделать. И так будет ещё завтра и послезавтра — пока не похоронят. Потом — поминки и можно за работу. А пока Николай «воздух щупает». По первому впечатлению — я опять пролетаю. «Как фанера над Парижем». И насчёт кузнеца, и насчёт печника.

Хреново. Похоже, придётся печки не складывать, а вот таким варварским способом «бить».

" И на челе печном, избитом Не отразилось ничего».

Кроме расширяющегося кверху конуса жирной блестящей копоти…

О, вот и Чарджи появился. Глаза блестят как у голодного, а есть не хочет, так — кусочничает. Не присаживается, а вышагивает по поварне, будто пляшет.

— Ты, боярич, где ляжешь?

— Возле Акима, в зимней избе. А что?

— Ну, я тогда в летнюю пойду. А вы, мужики, тут, на поварне переспите.

— Чегой-то? Не жирно ли будет? Тебе одному — целая изба?

— Николай, уймись. Ты что, не видишь, он же не один там спать собрался.

— А с кем? А! Вона чего… Слышь, ханыч, а она хорошенькая? У неё тут как, в избытке? Может, и мне оставишь попользоваться? По-товарищески.

— По-товарищески?! Я — хан, ты — купец. Гусь свинье не товарищ!

— Э, я такой гусь, что любой, даже такой торкской свинье…

Многовато Николай «грамм-градус-рылов» принял. Осмелел не по делу. Чарджи, конечно, спешит, но не до такой степени, чтоб не вытащить саблю. Пришлось успокаивать, разводить. Питьё Акиму согрелось. Как-то он там?

У деда снова был жар. Даже не узнал сразу. Потом будто очнулся.

— Плохо мне, Иване. Страшно — помру без покаяния. Прими исповедь мою. Господа бога Иисуса Христа нашего ради.

О-хо-хо… Сел рядом, пот горячечный у него утёр. Голову подержал, пока напился. Грехи прощать — дело божие. А вот слушать рассказы о них — человеческое. Ну что, Аким, вот он я, перед тобой. И слух мой, и внимание, и сочувствие. Всем чем могу. Всей душой.

Временами, как мне казалось, он бредил. Временами замолкал надолго, только беззвучно шевелил сухими, обветренными губами. Каялся он как-то… неравномерно, не последовательно. То вспоминал изукрашенное писало, которое стащил ребёнком, будучи в «детских» в княжьей дружине. То раскаивался в гневливости своей уже в мою бытность в Рябиновке.

Многие люди уверены, почему-то, что искренняя исповедь есть «источник секретных знаний», каких-то важных, великих тайн. Важных, великих — для исповедующегося. Что мне с того, что десять лет назад Аким Янович Рябина согрешил в Великий Пост со своей женой? Если учесть, что в православном календаре, кроме Великого и прочих постов, каждую неделю два дня постных, а в остальное время бабы или «в тягости», или кормящие. «По всей России — рыбный день» — это не только «без мяса», но и «без постели». Тут вообще непонятно, как они размножаются.

Жену-покойницу Аким явно любил, что добавило моего к нему уважения. Человек, плохо отзывающийся о своих близких — или глуп, или неудачлив, или болен. Часто — «три в одном». Но каялся он и в «супружеских изменах». Помотался дед по Руси. Бывали и долгие походы. И в походах — «сударушки». Вспоминал он и женщину, которую полагал, по суждению своему, моей матерью. Мысли у него явно путались, в бреду покаяния он, похоже, смешивал двух или даже трёх женщин в одну. И у всех сразу просил прощения. И насчёт потрошёного мальчишки… Был грех. Только и разницы, что пытал Аким ребёнка не перед матерью, а перед отцом его. Да и причина другая — отряд стрелков попался в ловушку в Пинских болотах, а местные не захотели показать тайную тропку через трясину. — Ну и как? Чем дело кончилось? — Да вот же, лежит передо мною Аким Рябина, в Елно помирает. А не под Пинском.