Шантаж
Шрифт:
— Один человек? Вчера?
— Да.
Пока он рисовал в отсутствие матери, позвонили в дверь. Он открыл, и вошел мсье. Какой мсье? Мсье? С обветренной кожей.
— Загорелый, — поправила Клер. — Обветренная кожа — это по-английски.
… Загорелый. Симпатичный. Они поболтали.
— О чем?
— О футболе. Он не знает настоящего — американского.
— Об этом, старина, мы еще потолкуем, — сказал Поллукс.
А помимо футбола? Он спрашивал, целует ли его мама перед сном, умеет ли она готовить варенье из малины, такие вот вопросы, и Майк
— С ума можно сойти, — произнесла Клер. — Отчего же ты молчал?
— Потому что он попросил, сказал: «У меня есть для твоей мамы прекрасный сюрприз, она будет рада».
Он снова поставил пластинку.
— Выключи музыку, — сказал Поллукс. — Ты же видишь, я звоню.
Оскорбленный Майк отправился на кухню. Как ему надоели все эти тайны, он начал нервничать. Вернувшись, он сказал, что нечего есть и что у Жюли все иначе, там холодильник всегда набит. Поглядел недовольно на Поллукса, сел на диван, погруженный в раздумья, и сказал:
— Где я ночую сегодня?
Клер почувствовала приближение бури.
— Мне надо приготовить обед и позаботиться о нем, — сказала она.
Но Поллукс не выразил ни малейшего желания уйти.
Она отвела ребенка на кухню, показав на сковородку, где готовилось, по ее словам, отличное блюдо, приласкала его, сказала, что он будет снова спать в своей постели. И он успокоился.
— Хотите поужинать с нами, Поллукс? — спросила Клер.
— Мне не хочется вас затруднять, — неуверенно ответил тот.
Майк вяло оценил приготовленное блюдо, он устал, и когда его мать сказала ему: иди спать, он не стал противиться и уснул, едва коснувшись головой подушки.
Клер присоединилась к Поллуксу, который зато высоко оценил ее кулинарные способности.
— Завтра он будет другим. Ему давно пора вернуться к нормальной жизни.
Поллукс спросил, когда она намерена покинуть Париж? Билеты заказаны на послезавтра, но лучше бы уехать раньше.
— Я не могу вас отпустить, Клер. Вы нужны мне.
Он объяснил ей, что теперь она единственная может опознать того, кого Майк называет «мсье» и кто, вероятно, похитил у нее сумочку. Теперь всех подозреваемых снова вызовут для опознания. С другой стороны, ее телефон будет прослушиваться, и если «мсье» позвонит снова, ей надо будет подольше держать его на проводе, чтобы они успели установить, откуда он звонит, и задержать. Но это может случиться и через месяц, и завтра. Нет, она не может уехать. Кстати, он тоже.
Но Клер словно с цепи сорвалась. Она сказала, что с детьми в такие игры не играют, во всяком случае, с ее ребенком. Майк расстроен, взволнован, вот отчего он такой противный. Ему нелегко пришлось за последние три недели, теперь все. Ему пора вернуться к нормальной жизни среди Гофманов, увидеть море и ощутить вкус каникул. Оттуда он прямо вернется в США.
— Кстати, я тоже намерена покинуть Францию, — сказала она. — Не насовсем, но так, чтобы работать в основном там.
Она явно приняла
— Вы можете помешать нам найти письмо. Это ведь и вас касается.
— Мне все равно. Надо уметь выбирать из двух зол.
А то, что этот «мсье» украл у нее пять тысяч франков? И он заговорил о Касторе. На что Клер ответила, что слышать о нем не желает.
— Значит, я вас больше не увижу? — спросил Поллукс.
Увидит, конечно, пусть не волнуется! Ведь ее дела нельзя уладить в мгновение ока. Она снова приедет в сентябре. Клер приняла решение в принципе.
После того как Поллукс наконец уехал, она прибрала квартиру и поставила будильник на восемь часов. Афинский самолет вылетал в 13.10. Они успеют. Лишь бы нашлось два места!
Давненько не было у Поллукса такой скверной ночи! С тех пор, как он едва не погиб в автокатастрофе.
Когда в 7.55 он вышел на авеню Мариньи, то вместо поворота к своему министерству оказался на Фобур-Сэнт-Оноре. Вахтеры Елисейского дворца удивились, увидев министра внутренних дел так рано.
В восемь часов Клер разбудил звонок будильника, Майка не было рядом. Она вскочила. Но Майк спокойно беседовал с Красавчиком за завтраком, который сам себе приготовил.
В 8.10 она узнала, что может получить билеты до Афин на сегодня, выпила кофе с молоком и быстро собрала вещи. Майк проделал то же со своими.
Первым, кого увидел Эрбер, очутившись утром в своей конторе, был Пьер. Открыв дверь, Эрбер попросил его войти.
— Что случилось?
— Я сделал глупость.
Да уж, по правде говоря, это была суперглупость.
— Честное слово, — сказал Эрбер. — Вы все делаете для того, чтобы себя погубить.
Он метался по комнате, обдумывая услышанное.
— Значит, вы крали сумочки, прежде чем познакомились со стариной Эрбером?
— Все из-за девушки…
— Прекрасное оправдание.
— И вообще, черт побери, не такое уж преступление — украсть сумочку у бабы, которая разгуливает с пятью тысячами, — сказал Пьер.
— Этот вопрос можно обсудить, но не сейчас. Глупостью было заявиться к этой бабе, как вы выразились. Вы, часом, там не оставили свой адрес и телефон?
— Я видел ее малыша. Потрясный парень! Только подумать, что он сын того мерзкого типа…
— Вы бы лучше подумали о себе. Вы уже по уши в дерьме, мой друг.
— Поэтому я и пришел к вам так рано. Что мне делать? Смыться? У меня осталась еще тысяча франков. На них далеко не уедешь.
Через час они были на квартире Эрбера, куда никто никогда не приходил. Эрбер запер его, запретив открывать окна и пользоваться телефоном.
— То, что я делаю, я не сделал бы ни для кого в мире, слышите? — сказал Эрбер. — Ни для кого.
— Я знаю, — ответил Пьер.
Эрбер ушел, сказав, что у него на уме несколько вариантов, но он пока не знает, на каком остановиться. Главное в настоящий момент заключалось в том, чтобы Пьера нельзя было обнаружить. Тут его никто не станет искать.