Шеф
Шрифт:
– Тебе что, плохо? – обеспокоился собеседник. – Врача позвать?
– Всё нормально, – сказал Олег, улыбнувшись, – и у меня к вам просьба. Пожалуйста, не зовите врача, даже если я упаду и начну чернеть на глазах. Никаких врачей.
– Хорошо.
– Они изуродовали мне жизнь, – пояснил Олег, хотя его не просили ничего пояснять, – и я не хочу, чтобы они изуродовали мне смерть.
– Красиво звучит.
– Красота рождается в муках.
– А ты считаешь себя здоровым?
– Конечно, нет!
– Как тебя поставили на учёт?
– Со мной приключилась одна фантастическая история, и я о ней рассказал школьной медсестре. Она повела меня к психиатру. Психиатр сказал: «Нормальный ребёнок не мог такое придумать. Либо он сказал правду, либо он не выдержал эмоционального потрясения, связанного со смертью матери». Так как я на консилиуме схватил председательницу за горло, остановились на втором варианте.
– Да у тебя, я вижу, талант попадать во всякие фантастические истории!
– Это правда. Я ничего, кроме этого, не умею.
– А рисовать?
Олег снисходительно улыбнулся.
– Если бы я умел рисовать, у меня, наверное, были бы персональные выставки во всех крупных городах мира.
– Спорное утверждение.
– Почему?
– Потому что успешность определяется далеко не столько талантом, сколько рекламой.
– Произведениям живописи никакой особой рекламы не требуется. Реклама нужна, чтобы побудить человека читать роман, покупать музыкальный диск, идти на концерт. Это отнимает время и деньги. А оценить картину можно за две секунды.
– Любую?
– Если мы говорим о классике – да, любую.
Один из трёх стоявших на столе телефонов заверещал. Взглянув на определившийся номер, следователь поднял и положил трубку. Потом сказал:
– Я тут пообщался с одним твоим педагогом из художественного училища. Он считает иначе. И знаешь, он до сих пор хранит у себя некоторые твои работы.
– Он не объяснил вам, зачем?
– Затем, чтобы посредством их публикации – уж не знаю, когда, но, видимо, скоро, реанимировать классическую портретную живопись.
– Это уж, извините, бодрый голос маразма, – пробормотал Олег, слегка покраснев.
– Не знаю, не знаю. Он произвёл на меня впечатление адекватного человека.
– Ну, пусть попробует.
Телефон опять зазвонил. Подняв и положив трубку, следователь спросил:
– А Нобелевскую премию куда денешь?
– Нобелевскую премию за живопись не дают. Но если бы дали, я бы купил что-нибудь и перепродал.
– Опять наркоту?
Олег не ответил.
– Не бойся, я просто так спросил.
– Я и не боюсь, даже если вы спросили не просто так.
– На нормальный бизнес не тянет?
– Здесь, за великой русской стеной, любой бизнес рано или поздно перестаёт быть нормальным –
– Да я тебя понял.
Дружески улыбнувшись Олегу, следователь надел очки и достал из кожаной папки лист с размашистой подписью и печатью под кратким текстом. Олег решил, что сейчас, может быть, услышит что-нибудь умное. И услышал:
– Олег Михайлович, следствие по вашему делу прекращено ввиду отсутствия состава преступления. Вот постановление о вашем освобождении. Ознакомьтесь и распишитесь.
– Он точно, значит, с собой покончил? – спросил Олег, украсив бумагу своим автографом и вернув её собеседнику.
– Тебе лучше знать, – был ответ, – никто не мог с ним покончить, кроме тебя и его. Поскольку ты не обязан доказывать свою невиновность, а доказать обратное мы не можем – дело закрыто. Сейчас я выпишу тебе пропуск, и – до свидания.
Пока следователь писал, Олег размышлял. Взяв пропуск, он попросил сигарету. Следователь, как видно, не был загружен срочной работой и не спешил его выставлять. Они закурили.
– Где он мог взять верёвку? – задал Олег давно интересовавший его вопрос.
– В кармане плаща. Это был капроновый шнур, купленный по просьбе местного старика. Он ему понадобился для рыбной ловли – ну, сеть натягивать.
– Почему он не застрелился?
– Как почему? Потому, что патронов не было.
– Точно?
– Определённо. А что?
– В револьвере, кажется, шесть зарядов?
– Да, шесть.
– Он стрелял пять раз.
Стряхивая пепел, следователь пожал плечами и возразил:
– Ты мог ошибиться.
– Я специально считал. Пять выстрелов было.
– Ты мог легко не услышать одного выстрела из-за грома. Он мог пальнуть в лесу на какой-то шорох, когда ты был далеко. Одного патрона могло изначально недоставать в барабане.
От слишком сильной затяжки к горлу Олега прихлынула тошнота. Погасив окурок и подышав полной грудью, Олег заметил:
– Ещё он мог перед самой смертью в кого-то выстрелить. Мне так кажется.
– А мне кажется, что ты в этом даже уверен.
Заверещал другой телефон. С наигранным раздражением обсудив какой-то профессиональный вопрос, следователь откинулся на спинку кресла. Рассеянно докурил. Потом, спохватившись, выдвинул ящик стола и выложил из него записную книжку, водительские права и ключи Олега.
– Там, на холме, был чёрт, – сообщил Олег, рассовывая своё имущество по карманам, – в него-то он и стрелял.
– Почему ж ты раньше молчал об этом? Боялся, что я тебя отправлю в институт Сербского?
– Исходя из вашей реакции, смею предположить, что этого опасается и вдова, убитая горем. Видимо, она полагает, что за больничной решёткой лучше, чем за тюремной.