Шелковая жизнь

Хабаров Алексей

– Деда, а можно я буду спать во дворе? Чтобы гусеницам не мешать. Ведь ночью уже тепло?

– Спи, конечно, – сказал дед. – Если мама разрешит.

…Спать во дворе мне не давали ещё несколько дней. Боялись, что «ребёнок простудится». И тогда я замучил родителей перестановками. Днём поддон стоял под кроватью -

чтобы не беспокоить шелкопрядов. Вечером мы вытаскивали его под окно… Утром опять задвигали…

По правде говоря, я боялся спать над шуршащими гусеницами. Вдруг заползут под одеяло?

Шелкопряды один за другим принялись вить коконы.

Сначала паутинку на листиках. Потом забирались в серединку и обматывали себя шёлковыми нитками, во много – много слоёв. Получался крепкий футлярчик – как небольшое яйцо. Это и был кокон. Они получались разных цветов. Одни были ярко-жёлтыми, как наш пол. Другие – бледными, как «слоновая кость». Были оранжевые, как цветы лилейника, и бледно-зелёные, как панели в детской поликлинике. Были белые коконы – как докторский халат. Шёлковые ниточки на них блестели ярче, чем на других.

Я наблюдал за этим процессом – целый день не отходил от поддона.

Отец ворчал на меня:

– Сколько можно валять дурака с червяками? Занялся бы чем полезным!

– У него проснулся материнский инстинкт, – защищала мама.

– Материнский? – хмыкнул отец.

– Ну, отцовский… – поправилась мама и осеклась.

Папаша ничего не сказал – только покосился обиженно и скорчил физиономию. Так, что мама прыснула со смеху.

Наконец все шелкопряды закончили ткать. Гусениц в поддоне совсем не было – только разноцветные коконы.

– Ну всё – самоизолировались! – сказал папа Марк (это слово я тогда и запомнил).

Родители хотя и ворчали, что гусеницы им надоели, но всё – таки переживали за них. А уж от разноцветных коконов оба пришли в восторг. Папе нравились жёлтые. Мама трогала их все по очереди, гладила пальцем – и никак не могла выбрать лучший цвет. Баба Рая рассказывала, что любимыми игрушками мамы Гали в детстве были «солковые тляпотьки».

Когда шелкопряды самоизолировались, меня отпустили спать во дворе. Поддон с коконами задвинули. На железную кровать во дворе постелили ватный матрас. Мама, ещё засветло, расстелила простыню, надела на пушистый плед пододеяльник, взбила пуховую подушку…

После захода в саду темнело быстро. Друг за дружкой загорались звёздочки на небе, окна в домах, абажур над столиком под вишней, лампы – трубки под крышей терраски. На свет прилетели мелкие ночные мотыльки и стали кружиться. Потом прилетела огромная, толстая бабочка виноградной гусеницы. У неё были скошенные назад, как у реактивного самолёта, крылья. Папа сказал, что это винный бражник. А дед называл её «тусточетыре».

Бабочка делала виражи возле ламп – трубок, со звоном задевая их крыльями. Показывала «высший пилотаж». Меня всегда охватывал охотничий азарт, и тогда я бежал за сачком. Но только не сегодня.

Первый раз в сезоне лечь спать во дворе – это было событие. Я ходил по двору – и не мог дождаться, когда же все улягутся спать и выключат свет, чтобы стало совсем – совсем темно.

Родители возились дома – папа готовился к лекции, мама делала обед на завтра. Бабушка с дедом пили чай

под вишней и заманивали меня ватрушками. Но я уворачивался. Я ждал другого приключения.

…Сначала погасли огни в бабушкином доме, потом – над нашим крыльцом. Потом в комнате. Окно ещё светилось золотым светом от шкалы древнего приёмника «Сименс» – папа Марк слушал радио «Немецкая волна». Диктор бубнил всё тише, тише – и, наконец, щёлкнул выключатель. Двор погрузился в полный мрак и тишину.

Зато тишина эта откупорила мои уши.

Ведь только в полной тишине можно услышать звуки ночного двора. Услышать, как шуршат над головой крылья мотылька – златоглазки… Как шевелит усами и лапками похожая на креветку мокрица, которая ползёт по кирпичной дорожке возле кровати…

Как щёлкает маленький геккон на стене дома, и как свистят ночные жабы, я знал и не боялся этих звуков. Но звуки бывали и совсем непонятные – шорохи в кустах, щелчки, шипение, хруст, от которых замирало сердце. Их я боялся, но ждал с нетерпением. Ждал, чтобы снова пережить сладкий ужас, когда в груди начинает тутукать так громко, что заглушается самый пугающий звук.

Затем привыкали к темноте глаза. Постепенно я начинал видеть всё лучше и дальше. То, что минуту назад было непроглядно чёрным, вдруг обретало очертания и глубину. Я узнавал кусты, деревья, постройки, листья виноградника над головой. Они были знакомыми, но… как изображения на широкой плёнке дедовского фотоаппарата, которые он называл загадочным словом «негатив».

Самыми яркими огоньками, за которыми я любил наблюдать, были звёзды на небе. Когда горели электрические лампы – их было почти не видно. Когда лампы гасли, я сначала видел звёзды в прорехах между листьями винограда. Потом начинал видеть звёздочки даже сквозь листья. Их становилось всё больше и больше – тысячи неподвижных звёзд.

Иногда появлялись летящие и мигающие огоньки. Они вспыхивали то красным, то зелёным. Чуть позже я начинал слышать далёкий – далёкий звук: если взять длинную – предлинную трубу от пылесоса «Буран» и басовито погудеть в неё, то получается точно такой же.

…Это летел самолёт. Я следил за ним, запрокидывая на подушке голову, пока огоньки не скрывались за могучей сливой. Звук слышался дольше, и я представлял себе людей, которые сидят в самолётных креслах, дремлют под басовитый звук… и догадаться не могут, что мальчик Алёша думает о них, лёжа в кровати, которая стоит под виноградником во дворе дома номер семьдесят шесть на улице Гоголя в городе Ташкенте…

Удачей было увидеть летящую звезду. Среди них есть быстрые и медленные. Первые прочерчивали яркую полоску в небе и, роняя искры, исчезали над высокими деревьями и крышами домов. Папа говорил, что это космические камни – метеориты. Ну, что я, камней не видел, что ли?

Наша Гоголевская улица была не асфальтовая, как другие, а мощеная булыжником. Если взять каменную гальку и запустить её в темноте по мостовой, ещё не такие искры полетят.

Самой большой удачей было найти медленно летящую звезду.