Шеломянь
Шрифт:
Терем ждал свадьбы и томился не меньше жениха.
У крыльца Владимир Ярославич оставил коня и простился.
– Сватовство – дело интимное, не мне нарушать беседу! На свадьбу-то пригласишь, хан?
– Приглашу, – ответил Кончак, пытаясь разобраться в интонации собеседника.
– А я откажусь, – сообщил Владимир. – Зачем тебе еще один враг, хан? Ярослав Осмомысл враг любому, кто протянет руку его сыну и законному наследнику!
Владимир говорил это Кончаку, но хан был готов поклясться, что слова относились больше к Игорю, чем к нему.
На
Игорь Святославич и хан Кончак отломили по куску хлеба, густо посолили и поднесли своим коням. Уставшие за день жеребцы с благодарностью приняли угощение, и это был добрый знак. Считалось, что чутье зверя способно лучше человеческих чувств различить истинные намерения хозяев.
В доме врага конь есть не будет.
По крайней мере, так говорят.
Оставим на этом сватов. Пускай они без лишних глаз и ушей договариваются о деталях свадебного обряда, а нас ждет иной персонаж – Владимир Ярославич.
Путь его лежал за стены детинца, в раскинувшийся ниже посад, сползший к самому берегу Сейма и маленькой, но неугомонной, нравом в городских жителей, речки Путивльки. Именно там, у столь нужной им воды, стояли кузницы, отмечая свое присутствие чадящими дымными столбами, тянущимися вверх от кургузых труб плавильных печей.
Казалось, что копоть покрывала здесь все: дома, мастерские, склады, покосившийся и давно требующий ремонта частокол на невысоком земляном валу.
Но свежее девичье лицо, выглянувшее в смотровое окошко в ответ на стук в ворота, сразу убеждало, что не все так плохо в кузнечной стороне посада. Где только не уживаются красота и юность!
– Заходи, княжич! – сказала девушка, нисколько не удивившись позднему гостю. Видимо, посещение было оговорено заранее. – Отец сейчас выйдет.
Открывшаяся дверь кузницы отбросила багровый отблеск на потемневшую в вечерних сумерках землю у ворот. Владимир Ярославич переступил порог и оказался лицом к лицу с хозяином дома и мастерской.
Ворота за княжичем закрылись, и железный крюк надежно закрепил их створки.
Кузнец был невысок и кряжист. Окладистая черная борода падала давно не расчесанными кольцами на кожаный фартук, из-под которого виднелась рубаха из грубого полотна. Могучие ноги в широких полосатых штанах прочно упирались в землю, защищенные потертыми башмаками на толстой подошве, необходимой в кузнице, где на полу могли оказаться и куски железа с острыми краями, и выкатившиеся из горна раскаленные угли.
Глаза кузнеца смотрели на Владимира Ярославича настороженно.
– Все же пришел, княжич, – в голосе кузнеца слышалось неодобрение. – Прости, но я по-прежнему сомневаюсь, понимаешь ли ты, о чем просишь.
– Я все понимаю. И не отступлюсь. Ты
– Раз обещал, значит, помогу. Но долг мой – еще раз предупредить, что путь, который ты избрал, опасен.
– Я воевал, и смерть не пугает меня.
– Блажен, кто верит, что нет ничего страшнее смерти… Нам в кузницу, ступай вперед, княжич!
Кузнец посторонился, пропуская Владимира, а вот девушку, попытавшуюся проскользнуть следом, остановил вытянутой вперед рукой.
– Женский дух непрочен, – сказал кузнец Кий. – Останься в доме, Любава, не рискуй собой и нами!
– Отец… – просительно протянула девушка.
– Я сказал, – отрезал кузнец и, не оглядываясь больше, пошел следом за княжичем.
Любава покорно вернулась в избу.
Кузница была небольшой и, на удивление Владимира, чистой. По центру ее стояли две наковальни, масляно поблескивавшие в неярком пламени сальных светильников. Одна из наковален была словно расщеплена с краю в форме ласточкина хвоста. Владимир предположил, что это сделано для удобства ковки предметов сложной формы.
К наковальне рукоятью вверх был прислонен большой и явно очень тяжелый молот, статью схожий с кузнецом, отчего, видимо, тот и получил свое прозвище. Кий – это большой молот, а уже затем имя или, может быть, прозвище основателя Киева. На вбитых в деревянные стены изогнутых гвоздях висели клещи и еще какие-то инструменты, незнакомые галицкому княжичу даже с виду.
И только один предмет не вписывался в обстановку кузницы.
На второй наковальне, основанием которой служил дубовый пень в два обхвата, лежала высохшая медвежья голова с оскаленной в предсмертной гримасе мордой. В глазницы для большего правдоподобия были вставлены обкатанные речные голыши, и в полутьме кузницы казалось, что медведь живет, сменив бренное тело на несокрушимую колоду наковальни.
– Еще раз прошу, – сказал кузнец, – подумай, княжич! Общение с иным миром может помочь, а может и утянуть на поля мертвых. Силы, которые ты просишь вызвать, неподвластны мне в полной мере…
– Я недостаточно щедр? – спросил с некоторым раздражением Владимир Ярославич. – Скажи свою цену, я заплачу!
– Нет, твоего золота оказалось вполне достаточно, чтобы я решился на подобное, только…
– Тогда начинай, кузнец, я готов к любому исходу!
Галицкий княжич нервно заходил по земляному полу кузницы. Он пристально вгляделся в лицо по-прежнему колеблющего Кия и произнес:
– Хорошо, кузнец, откроюсь тебе до конца. Говорят, что я неплохой лекарь. Уже в прошлом году, еще до переезда в Путивль, я начал чувствовать странное недомогание, и всех моих знаний не хватило, чтобы определить, что происходит. Здесь, в городе, болезнь усилилась, и я не могу уже совершать дальние поездки или поднимать тяжести. Из меня уходят силы, хотя внешне я и не изменился. Уходят, словно упырь тянет их из меня ежедневно, ежечасно!.. Недавно я гадал на воске, и в чаше с водой увидел змея Велеса. Ты не забыл об этом боге, кузнец?