Шепот
Шрифт:
Она шла тяжело. Ей было трудно снять платье через голову, отбросить покрывало и лечь в постель. Все же прошло не так много времени, прежде чем она впала в тяжелый, глубокий сон. Всю ночь ей снились кошмары.
От страха она закричала и проснулась. Роберт держал ее, нежно приговаривая:
– Что с тобой?
– Ничего, ничего, – пробормотала она.
Он гладил ее вздрагивающее тело, стараясь успокоить:
– Нервы. Нервы. Ты слишком много пережила. Успокойся. Я здесь. Я здесь.
– Итак, ты дала мне слово, Эмили? – спросил Роберт.
– Я
– Это для твоего же собственного блага, Эмили. Ты была на волоске от смерти. Как ни ужасен был выкидыш, – он на минуту запнулся, – это все же было легче, чем если бы обернулось иначе. Вся твоя жизнь, твои честолюбивые планы – все пошло бы насмарку. – Он сделал безнадежный жест. – Итак, теперь ты должна отдохнуть, – сказал он, вставая, и улыбнулся ободряюще. – Я должен спешить на последний поезд. Думаю, на моем столе скопились горы работы. – Дойдя до двери, он снова вернулся. – Ох, да, совсем забыл. В субботу мы идем в оперу. Тебе придется сделать свое домашнее задание в воскресенье. И Энни тоже.
– Папа так здорово все уладил, – сказала Эмили, когда Роберт ушел. – Все распланировано. Ты нажимаешь кнопку, и выскакивают ответы на все твои вопросы. Быстро и легко.
– Это хорошо, Эмили. Твой отец хочет тебе только добра. Неужели ты думаешь, что он сейчас ничего не понимает, а?
– Надеюсь, понимает. Понимает, что я вижу его насквозь. Делай в воскресенье свое домашнее задание – это значит, не уходи из дома. Я постоянно держу тебя под наблюдением.
– Это неправда. Ты слышала, что он разрешил тебе встречаться с другими мальчиками.
– Я не хочу встречаться с другими мальчиками. Я хочу быть с Харрисом. Я хочу, чтобы мне доверяли.
Линн подняла брови:
– Доверяли? Ну, в самом деле, Эмили.
– Это случилось один раз, мама. Прежде всего мы очень редко оставались вместе одни. Все лето мы были на озере с компанией, ты же знаешь. Ты веришь мне, а?
Ее голубые глаза, влажные, как лепестки, были прекрасны. Было бы удивительно, если бы он мог устоять, подумала Линн.
– Ты веришь мне? – повторила Эмили.
– Да. Но ты видишь, что может произойти только от одного раза.
– Мы хотели пожениться.
– О, Боже мой, Эмили, ты слишком молода.
– Мне восемнадцать. Тебе было только двадцать.
– Это совсем другое. Твой отец был старше.
– Мой отец? Да, и посмотри, что имеешь.
Линн предпочла проигнорировать сарказм и только сказала:
– Харрис, или ты, или вы оба можете передумать, ты знаешь.
– Нет. Так же как не передумаем поступать в медицинский колледж. И это ужасно, что папа сказал, будто Харрис хотел сделать лучше для себя, потому что у нашей семьи больше денег, – произнесла Эмили с горечью. – Он сказал грубую, злую и глупую вещь. Харрис звонил мне в больницу как раз перед тем, как вы собирались забрать меня домой, и рассказал мне об этом.
– Твой отец был вне себя, беспокоясь о тебе. Я никогда не видела его в таком состоянии. Люди говорят такие вещи, когда они доведены до отчаяния.
Линн чувствовала, что она попала в ловушку. Но Харрис не присутствовал, его отослали в машину, когда его отец говорил о той ночи прошлым летом. Она
– Харрис сказал, что его родители сообщили ему, что он не должен видеть меня, что он должен избегать меня даже в школе.
– Это правильно, Эмили. Так будет лучше всего…
– Это все папина вина. Все исходит от него. Линн запротестовала:
– В твоем замечании нет логики. Я совершенно этого не понимаю.
– Не понимаешь? Я могла бы объяснить тебе, но ты не захочешь меня слушать. Нет смысла говорить, если ты не хочешь быть откровенной со мной, мама.
Сложив руки на коленях, Линн разглядывала шрамы от порезов и царапин, которыми была испещрена их тыльная сторона. Эмили хотела получить от нее подтверждение, признание относительно этих шрамов, уже начинавших проходить. Но она не собиралась этого делать. Мать должна скрывать от детей свою личную боль. Она должна это делать ради их же блага.
Ради моего блага тоже, думала она. Внезапно Линн почувствовала некоторое раздражение при мысли о лейтенанте Уэбере. Он не должен был говорить подобные вещи! Он должен был понимать, как они больно ранят. Но не следует забывать то, что сказал Роберт… Кровь стучала у нее в висках.
– Я скажу тебе, Эмили, – твердо произнесла она. – Я не могу играть с тобой в словесные игры. Ты уже достаточно взрослая, поэтому я буду говорить с тобой как женщина с женщиной. Я скажу тебе откровенно, что не чувствую себя сейчас наилучшим образом и не хочу ни о чем спорить. Я только хочу помочь тебе, а также чтобы ты помогла мне.
Эмили поднялась и обняла свою мать.
– Хорошо, мама, мы не будем больше говорить об этом. Пусть только у тебя родится здоровый ребенок, и ты сама будь здорова. – Она улыбнулась Линн. – Обо мне не беспокойся. Я буду много работать до конца года и закончу школу с отличием. Вот увидишь. И я больше не хочу никому причинять беспокойство.
ГЛАВА 4
– Что с Эмили? – снова спросила Энни. – Почему мне не расскажут?
– Да тут нечего рассказывать. Просто в эти дни она страшно много занимается. Ей же нужно учиться на «отлично», если она хочет поступить в Йейльский университет, – бодро ответила Линн.
– Она часто плачет. Вчера вечером глаза у нее были совсем красные. – Маленькие обеспокоенные глазки Энни глядели подозрительно. – Разве ты не заметила?
– Она слегка простудилась, вот и все.
Горе Эмили тяжким грузом лежало на Линн. Конечно, она плакала, бедная девочка, а как же иначе? Двойное потрясение – душевное и физическое – изменило ее и сделало старше. Ожесточило ли? – задавалась вопросом Линн.
У двери комнаты Эмили она поколебалась. Прекрасно осознавая, что ее собственная беременность бросается в глаза, Линн не могла не думать о том, как это может подействовать на раненые чувства дочери. Но она открыла дверь и уже вошедшим в привычку бодрым тоном спросила: