Шепот
Шрифт:
Встревоженная, она быстро ответила:
– Вообще-то нет. Это плохо?
– Нет, я же сказал, что не слишком. Просто должен же я поинтересоваться, почему оно вообще подскочило. Вас что-то расстроило?
Своей улыбкой он пытался убедить ее, но ни уговоры, ни хитрость не смогли бы вынудить ее признаться. Однако нужно было что-то ответить.
– Это может быть оттого, что мой муж уехал в Европу, и это меня слегка беспокоит. Ни о чем другом я подумать не могу.
Он смотрел ей прямо в глаза. Его близко посаженные проницательные глаза
Любопытно, – произнес он. – Эти отметины у вас на руках…
– Отметины? – повторила она за ним и, взглянув вниз, увидела чуть выше локтей сине-зеленые отпечатки как раз на том месте, где ее вчера вечером сдавили пальцы Роберта. – Ах, эти. – Она пожала плечами. – Не представляю, откуда они. Я легко сажаю себе синяки. Всегда найду, обо что ушибиться, а потом не могу вспомнить, откуда взялись синяки.
– Симметричные синяки. Их кто-то вам поставил, – произнес он, сверкнув той же легкой улыбкой.
Можно подумать, она не видела его насквозь! Эта его умышленно небрежная манера, уговоры, словно он разговаривал с ребенком! Отец сказал новобрачной: «Кто-то оставил тебе эти отметины. Я хочу знать, Линн, кто это был».
Вы ничего не хотите мне рассказать? – спрашивал ее теперь врач.
Думая, что уловила нотку любопытства в его голосе, она почувствовала острый укол возмущения. Это был новый стиль жизни: и с экрана телевизора, и в печати люди говорили все, что приходило им в голову, невзирая на нравы и такт, с назойливым любопытством суя нос в чужие дела без всякого уважения к личной жизни – пусть все торчит наружу.
Что вы имеете в виду? – резко возразила она. – Что я могла бы вам рассказать?
Молодой человек, перехватив выражение ее лица, должно быть, очень свирепое, мгновенно отступил.
– Прошу прощения. Я спросил вас на тот случай, если у вас что-то есть на уме. Итак, на сегодня все. В следующем месяце вас, как обычно, осмотрит доктор Руперт.
Ее сердце все еще сильно билось, когда она покидала кабинет. Лезет не в свое дело! Что за навязчивость! Интересно, напишет ли он «Два синяка на плечах» в ее медицинской карте?
Даже некоторое время спустя, толкая перед собой тележку по рядам супермаркета, она все еще ощущала сердцебиение. Затем на парковке, разгружая тележку, она увидала в соседнем ряду машин Харриса Уэбера и его мать. И опять ее сердце рванулось из груди. Они ее пока не заметили, и Линн пониже пригнулась над своими сумками, надеясь, что они уедут, так и не увидев ее. Она избегала этой встречи не потому, что испытывала какое-либо нездоровое чувство по отношению к ним, поскольку она почти ничего не имела против Харриса и уж совершенно ничего против его матери, а потому, что эта незнакомая женщина кое-что знала о ней, о них с Робертом… И Линн предпочла спрятаться и не видеть лица этой женщины, чтобы не прочесть на нем… А что бы она на нем прочла? Любопытство? Жалость? Презрение?
Но они так
– Здравствуй, – сказала она и приветственно взмахнула рукой.
Он бросил на нее быстрый взгляд, тот самый открытый взгляд, мягкий и мужественный одновременно, притягательность которого она почувствовала с самого начала.
– Здравствуйте, миссис Фергюсон.
– Как дела? – обратилась она к нему через капот машины.
– Спасибо, хорошо. А у вас?
Она кивнула и улыбнулась. Его мать кивнула в ответ, одарив ее ничего не говорящей улыбкой – просто вежливой и, может быть, слегка смущенной. И все. Они уехали. Их старый автомобиль, чихая, выкатился со стоянки.
Ну вот, сказала себе Линн, это было не так уж плохо. Это нужно было сделать. Однако эта небольшая неожиданная встреча заставила ее огорчиться – не за себя, но за Эмили. Она приехала домой, убрала покупки, села просматривать почту, в основном, счета и поздравления с Рождеством и, все еще огорченная, слушала усыпляющий гул тишины.
Зазвонил телефон. Должно быть, она задремала, потому что звонок испугал ее так, что она подпрыгнула.
– Здравствуй, – сказал Роберт.
– Ты где? – вскричала она.
– В Лондоне. Я говорил тебе, что у нас дневной рейс, так что ночь мы проведем здесь, а утром вылетим в Берлин. Полет сюда прошел прекрасно.
– Отлично, – напряженным голосом ответила она.
– Линн, здесь сейчас ночь, но я не мог пойти спать, не поговорив с тобой. Я ждал, когда ты вернешься от врача. Как ты?
– Ты имеешь с виду мое здоровье или мое душевное состояние?
– И то и другое.
– Со здоровьем все в порядке. Ну, а другое – ты сам можешь себе представить.
– Линн, я виноват. Я ужасно виноват. Я сказал, что полет прошел хорошо, но это не так, потому что всю дорогу я думал о нас. О нас и об Энни. Я не хотел причинять ей боль. Бог свидетель, ни в коем случае не хотел.
– Ты причиняешь ей боль, потому что она – не Эмили. Она некрасива и…
– Нет-нет, это неправда. Я все для нее делаю, все, что могу. Но я не обладаю таким терпением, как ты. Я это признаю. Я всегда признаю, когда неправ, разве не так?
Ее подмывало спросить: «Мне сосчитать те случаи, когда ты это признаешь, и те, когда нет?» Но подобная казуистика ни к чему не приводит. Это все равно что бег на месте. Она вздохнула:
– Наверное.
– Я совершенно подавлен. Я очень многого для нее хочу, а она не понимает. Энни – трудный ребенок.
В этом она была вынуждена с ним согласиться. Однако она уклонилась от прямого ответа, жестко сказав:
– Простых не существует, Роберт.
– Это не так. Вот ты. Ты самая добрая, самая мягкая, самая рассудительная, здравомыслящая, прекрасная женщина, я тебя просто недостоин.