Шериф
Шрифт:
Не самое тёплое приветствие, согласен. Но что поделать?
При ближайшем рассмотрении доставленный к нашим укреплениям преподобный Николас Локвуд оказывается вполне симпатичным парнем. Высокий, худощавый, темноволосый, слегка небритый, он куда больше похож на кого-нибудь из тех парней с мексиканской границы, к кому имеет смысл поворачиваться спиной только в том случае, если они, не кривя душой, назвали тебя товарищем.
Массивные кобуры только дополняют это впечатление. Ну да, святым словом и револьвером можно добиться куда большего, чем одним
— Орда будет здесь завтра в полдень, шериф, — говорит он, и я ему верю. — Они знают, что вы добываете ведьмин камень, кто-то из колдунов навёл их на вас и сделал это чертовски точно. Несколько сотен бойцов. Я отправил своих провожатых к Купер-тауну, чтобы они вызвали подмогу, но боюсь, они не успеют.
Эл начинает выплёвывать какое-то проклятье, слово за словом, как гвозди забивает, но, наткнувшись на осуждающий взгляд преподобного, замолкает.
— Почему вы не отправились к Купер-тауну сами, преподобный? — спрашивает он, чтобы замять смущение.
— Признаться, я понял, что мои шансы вряд ли будут велики даже с божьей помощью, — говорит Локвуд. — А здесь меня ждут несколько сотен вооружёных до зубов прихожан. Не самая сложная математика, не правда ли?
— Эх, если бы все священники вели себя так, как вы, преподобный, — вздыхает Эл.
— Меня сложно назвать образцовым священником, шериф, — Локвуд улыбается. — Но мне приятно ваше мнение.
— Да уж, — говорю я. — Не каждый священник будет столь тороплив, когда речь идёт о проклятой церкви и неупокоенном кладбище в его новом приходе. Извините, Николас, я не хотел вас обидеть.
— Нет, я всё понимаю, — говорит Локвуд. — До того, как надеть эту одежду, я много где побывал, и отлично представляю, что вы или остановите их здесь или не остановите вообще.
— Чертовски точное замечание, преподобный, — Эл сплёвывает. — Или шериф и ребята перебьют тут достаточное количество этих ублюдков, или с посёлком можно распрощаться, равно как и с нашими жалкими задницами!
— У нас есть ещё одна возможность их остановить, — говорит Локвуд. — Даже в том маловероятном случае, если шериф не справится.
— Какая? — быстро спрашивает гном. — Может быть…
— Не думаю, Эл, — я качаю головой. — Полагаю, преподобный просто пытался намекнуть на то, что его сил хватит, чтобы сжечь весь добытый ведьмин камень.
— Сжечь? — Эл запинается. — Но преподобный, если вы действительно это сделаете, пламя до неба достанет!
— Город не пострадает, — Локвуд усмехается. — На это меня хватит.
— А вы?
— А я, скорей всего, даже не замечу, как всё случится. Не успею. Но орда после этого гарантированно распадётся. Та её часть, которая уцелеет после взрыва, конечно. Такого болевого шока их общее сознание не переживёт. Это же всего лишь орки.
— Будем надеяться, до этого не дойдёт, — говорю я. — Потому что, потеряв
— А какой привлекательный вариант, — бормочет Эл. — Жаль только, неосуществимый.
— Удачи вам, шериф, — говорит Локвуд. — . Полагаю, вам она понадобится вся, без остатка.
— Да, пожалуй, — соглашаюсь я.
Надеюсь, под шляпой не видно, как дрожит моё ухо. Шерифу не пристало казаться трусом, когда он отправляется на самую крупную перестрелку десятилетия.
— Эл, — говорю я. — Ещё одно. Тебе придётся отправиться в город с преподобным. Не думаю, что шахтёры согласятся доверить ему ведьмин камень без твоего авторитета. И потом — ты единственный, кто сможет организовать сопротивление, если я не справлюсь, и дело дойдёт до подрыва проклятой зелени.
— Твою мать, длинноухий! — говорит Эл. — Да чтоб тебя конь поимел!
— А придётся, — вздыхаю я. — Ты же всё понимаешь…
— Понимаю, — угрюмо соглашается гном и разворачивается, уводя за собой преподобного.
Честно говоря, я не знаю, что тяжелее. Остановить зеленокожих, или же объяснить шахтёрам, что ради своих жизней они должны расстаться со своими кошельками. Этой парочке предстоит тот ещё бой, и уже сейчас.
Нам, впрочем, ничуть не легче. Всё совсем как на древних свитках, которых в достатке осталось с прошлых эпох. Зелёный прилив, готовый захлестнуть немногих избранных, храбрые сердца, замершие в ожидании и прочая романтическая чушь. Почему никто ни в одной из этих летописей ни полслова не писал о том, как солнце печёт уши, а?
Бедные мои ушки. Сгорят. Как пить дать, сгорят. И подвиг этот останется совершенно незамеченным.
Орда приходит в движение. Над размалёванными во все цвета радуги всадниками дрожит зелёное марево. Настойка грибов на ведьмином камне. То, что позволяет ораве злобных и неутомимых кочевников стать единым организмом. Злобным и неутомимым. Движущимся прямиком в расставленную ловушку.
А затем всё идёт наперекосяк.
Оба холма, на которых мы разместили стрелков, оказываются под огнём. Орда, разделившись на три части, движется и на нас и на засады, так, словно знает, где они находятся.
Слышен захлёбывающийся треск гатлинга. Над ордой гремит боевой клич. Ужасающий полувой-полувизг, от которого кровь стынет в жилах. Любой Джонни-реб, доведись ему услышать подобное, обделался бы от страха. Хотя уж кто-кто, а конфедераты умели навести на врага страх боевым кличем.
Ловлю в прицел лицо несущегося на меня всадника и стреляю. Он падает. Повторить несколько сотен раз, и мы победили.
Первый приступ увязает в засеке. Беспорядочное нагромождение веток делает своё дело. Пока защитники засеки отходят, остальные прикрывают их огнём. Всё идёт почти так, как мы планировали… за одним единственным исключением. Обе наши засады отчаянно сражаются за свои жизни, вместо того, чтобы расстрелять увязшую в заграждениях Орду.