Шесть дней
Шрифт:
– Не станут, - отозвался учитель, - это всего лишь идеи, лишь догадки. Видимо, дальше я не пошел.
– Что за мрачный тон? Жизнь прекрасна, вы еще молоды. Я, кстати, на десять лет старше вас и все еще оптимист.
– Верно, - едва улыбнулся учитель, - теперь вы меня старше. И все же непонятно, почему вы обратились ко мне - никому не известному дилетанту. Ведь такие путешествия стоят, по вашим словам, огромных денег. Почему бы вам, например, не посетить Эйнштейна?
– Зачем? Все, что он мог сделать, он сделал. Разве не безнравственно просить что-нибудь еще?
Учитель опять надолго замолчал. Андрей
– Пока я могу лишь высказать вам некую преамбулу, - неуверенно начал учитель, - нечто вроде введения, которое вы можете принять, и тогда мы дальше будем обсуждать более конкретные вопросы, либо не принять - и тогда нам не о чем больше говорить. Я имею в виду мои идеи.
– Слушаю.
– Я до войны учился на физфаке и проблемами космических путешествий заинтересовался еще на первом курсе. Прочитал всю литературу - от Циолковского и Цандера до предвоенных работ по ракетам. Верил, что это единственно возможный путь. Потом, в сорок третьем был тяжело ранен, несколько месяцев валялся в госпитале, одно время было очень плохо, врачи отказались. Моя койка стояла у окна, я много раз переходил из беспамятства в сознание и почему-то чаще всего приходил в себя ночью и видел звезды в окне. Постепенно я научился с ними общаться. Что-то происходило с моим сознанием, находившимся на волосок от смерти. Звезды перестали для меня быть безжизненными огненными шарами. Я ощущал их сочувственное прикосновение, их лучи пробегали по моему лицу, освежали и грели. Постепенно во мне зародилось чувство любви - к ним, ко всему миру, ко Вселенной. Это было непохоже на любовь к женщине или ребенку, последняя только бледная копия, жалкий призрак того чувства, которое я испытывал. Это изначальная любовь, я бы так выразился, изумительное состояние, без этой любви невозможна никакая другая. Когда мы любим человека, то мы как бы только на поверхности любви, а чтобы достичь настоящей глубины, нужно совсем другое сознание, особое понимание. И тогда весь мир переворачивается, становится живым, прекрасным, и мы сами уже - не наблюдатели мира, а часть его самого. Только этот мир уже не разделяется на планеты и Галактики, а есть одна прекрасная мелодия, гармония, в которой все есть в тебе, и ты - во всем.
Потом я пришел к идее мгновенного перемещения в пространстве - оно становится возможным при достижении такой гармонии. Как бы вам объяснить? Есть гипотеза, согласно которой электрон один во Вселенной, но появляется в любую минуту, в любом месте, где стараются его обнаружить. Так и любящий человек, чувствующий все в себе и себя во всем, может мгновенно оказаться в любой точке пространства или осознать себя уже существующим в ней.
Учитель взял со стола папиросу, закурил, долго и сосредоточенно затягиваясь и не глядя на Андрея.
– Вот, собственно, и все, что я пока могу вам сказать, - добавил он, - а сейчас извините, у меня срочное дело. Вы подумайте, если тут есть над чем думать, а завтра заходите, поговорим.
Андрей еще с полчаса погулял во дворе, не решаясь отправиться спать, представил на мгновение, какое лицо будет у шефа, если он ему расскажет о преамбуле учителя, и рассмеялся.
В темном парадном навстречу качнулась тень.
– Не бойсь, полковник, это я, - прохрипел Гриша.
– Ты что тут шастаешь?
– Извини, погорячился я днем.
– Ладно.
– Ссуди червонец до субботы на опохмелку, голова гудит.
– Нет у меня денег, - Андрей оправился от испуга и говорил твердо.
– Что ж, нет так нет, - Гриша пошел к выходу, потом обернулся и сказал с прежней злобой:
– А твоему учителю я еще сделаю козью морду.
Андрей, не успев ничего ответить, плюнул ему вслед.
Вернувшись домой, он сразу повалился на диван, спал долго, почти до полудня, часто просыпался и чувствовал себя необычайно хорошо - оттого, что он у себя дома, в детстве, оттого, что за окном кричат кошки, а не ревут трайлеры, не слышно постоянного мощного гула большого города.
Поднимаясь к учителю, он встретил Тоню.
– Геннадий Петрович уехал за город, к матери, будет вечером.
– А вы, Тонечка, что делаете сегодня?
– Не знаю, - она пожала плечами и сделала совсем детское лицо.
– Давайте махнем в Сокольники, погуляем. Я давно там не был, лет тридцать, наверное.
Тоня согласилась. Они поехали на трамвае - сначала до Абельмановской заставы, потом пересели и долго тащились бесконечными улицами и переулками старых домов до самых Сокольников. Вагон был похож на бутафорию из оперетты, несмотря на грозную надпись у каждого окна "Не высовываться". Под ним что-то бряцало и скрежетало, он раскачивался на ходу и сильно скрипел. Народ наступал на ноги, кондукторша визгливо кричала на малолетнюю шантрапу, катающуюся на подножках и "колбасе", но Андрей только блаженно жмурился, подставляя лицо яркому июльскому солнцу.
– Вы долго не были в Москве?
– Тоня прикоснулась к нему мягким округлым плечом.
– Да, очень долго, Тонечка.
– За границей работали?
– Нет, - засмеялся Андрей, - я совсем рядом был, где-то здесь, совсем рядом, но не в Москве, не в этой Москве.
– Вы шутите все время. Я люблю веселых. У меня дома в основном молчат. Сидят по углам, будто их обидели, и молчат. А как выпьют к вечеру, то песни поют - и тоже унылые.
Андрей смотрел на ее профиль и все пытался вспомнить, где же она была в его детстве? Не может быть, что он никогда не видел ее раньше. И от этих мыслей ему было хорошо и даже как-то тревожно на душе - приятно тревожно.
Парк встретил их шумом гуляющей толпы. Мужчины внимательно смотрели на Тоню, потом оглядывались, и это очень нравилось Андрею. Он взял ее под руку. По случаю воскресенья играл духовой оркестр. Они долго стояли и разглядывали танцующих. Оркестр был из ремеслухи, а дирижировал им маленький курчавый человек с усиками, во фраке, очень похожий на Чаплина.
– Пойдемте, потанцуем!
– Что вы, Тоня, стар я уже для танцев.
– Это вы старый?
– засмеялась она.
Андрей взял ее за руку, вышел вперед, потом обнял и хотел прижать к себе. Она отстранилась.