Шестерки Сатаны
Шрифт:
— О чем задумался? — прервал мои размышления голос Элен. Оказалось, что я сижу с наколотым на вилку куском отбивной и смотрю куда-то в мировое пространство.
— Да так, о жизни… — пробормотал я, поскольку пересказывать свои животноводческие наблюдения не собирался.
— Небось Вику вспомнил? — вкрадчиво поинтересовалась Элен. — Тоскуешь?
Теперь мне показалось, будто ей очень хочется, чтоб я сказал: «Да, очень тоскую!» Потому что Танечке Кармелюк, сидевшей в Ленкиной упаковке, должно быть, было приятно услышать, что я привязался к ее телу, пусть даже с доминирующим Ленкиным «я». Когда-то Чудо-юдо вычислил,
— Как тебе сказать… — неопределенно произнес я, отвечая на вопрос, и наконец-то скусил с вилки мясо. Это позволило мне выдержать паузу, необходимую на тщательное пережевывание пищи. Потому что отвечать прямо мне не хотелось. Если как на духу, то я точно не знал, тоскую я или нет. И по
чему именно тоскую, тоже не знал. Может, по Ленкиному телу, которое вот тут,рядышком сидело и ухмылялось, а может, по ее доброй и нежной душе, которая вынуждена была страдать от разных нюансов, связанных с перегрузкой на носитель, который она терпеть не могла…
— Не то чтобы очень, — решился сказать после того, как прожевал, — понимаешь, к новой жене надо привыкнуть.
— Вы уж скоро год, как живете, — хмыкнула Элен, — пора бы притереться.
— Не так-то это просто, — неожиданно высказалась Люба и помрачнела. — Всегда будешь что-то вспоминать и маяться.
— Любашка, не надо… — Эти слова, как мне показалось, не могла произнести ни Таня, ни Лена. Потому что они сопровождались каким-то особо нежным поглаживанием Любы по локотку.
Но та уже встала и сказала:
— Спасибо за хлеб-соль. Пойду отдохну…
— Ну чего ты? Останься… — почти умоляющим тоном попросила Элен, и мне стало на сто процентов ясно, что, определяя их отношения, я ни шиша не ошибся.
— Нет, пойду, — упрямо произнесла Люба, — вам есть о чем потолковать, а я…
Она недоговорила и быстрым шагом вышла в коридор. Элен осталась, но настроение у нее явно испортилось. Она потупилась, нервно побарабанила пальцами по столу.
— Иди, — посоветовал я, поскольку мне сейчас не хватало только влипнуть в какую-нибудь межбабскую разборку и заполучить в лице Любы врага. Если она Куракина прирезала, то и меня не пожалеет. Фиг его знает, может, и там она не Клыка пожалела, а Ленку приревновала? То есть Элен, конечно…
— Гонишь? — неожиданно сердито сверкнула глазами мамзель Шевалье, — Ты меня гонишь?
Вот это была, несомненно, Хрюшка. Только она могла так взъяриться из-за единственного коротенького слова.
— Нет, не гоню, — произнес я с легким испугом, — но эта твоя Люба, по-моему, на что-то обиделась… Вам, как бабам, легче свои проблемы уладить. А то перессоритесь из-за ерунды.
— Это для тебя ерунда! — сердито буркнула Элен. — Знаешь, сколько тут всего на этой Любе завязано?
— Нет, только догадываюсь.
— Хочешь, я тебе расскажу о ней, чтоб ты был в курсе?
— Ежели это не будет лишним, то пожалуйста.
— Во-первых, чтоб тебе было известно: Люба и Клык — земляки, из одной деревни. В детстве дружили, потом это перешло в первую любовь. Чистую такую, не плотскую. Но так получилось, что они разлучились: Клык остался десятилетку кончать в селе, а Люба в город уехала, в техникум. И там с ней произошло
— ребенка уморил. А Люба его убила и в тюрьму села. Там познакомилась с одной крутой девушкой, Соней ее звали… И пошла у них любовь.
— Понятно…
— Да что ты вообще понимаешь? Они не просто лизались, а по-настоящему любили.
— Давай этот вопрос в стороне оставим? — предложил я примирительно. — Я действительно в такой лирике мало что соображаю.
— Ладно… В общем, когда они из тюрьмы вышли, то стали жить вместе. Покрутились-повертелись и, в конце концов, приплыли в киллерши. Не знаю, сколько заказов выполнили, но прокололись только тогда, когда их послали на Клыка и Веру.
— Ни фига себе… — вырвалось у меня.
— Да. И Люба говорит, что вообще-то могла его тогда убить. Потому что не могла Верку видеть. Но Клык ее сумел разоружить, а Соню застрелил. Наверно, мог бы и Любу, но пожалел и отпустил. Потом она уже одна, без Сони работала. Дальше — за кордон отправили, на Воронцова. Он должен был на Лазурном берегу отдыхать. А она случайно увидела Клыка с Верой, которая последний месяц дохаживала. Потом увидела их с Куракиным, а позже — Куракина с Воронцовым. Не знаю толком, что в ней надломилось, но она пошла к Куракину и встретилась с твоей Ленкой. Она-то и помогла ей остаться у Валерия Васильевича. Куракин берег ее на всякий случай, как свидетельницу против Чуда-юда. Ведь он параллельно пытался навести мосты и к Сарториусу, и к Баринову, и к Воронцову. Стало быть, надо было подстраховываться со всех сторон.
— Резонно.
— А поскольку держать Любу во Франции было опасно, он припрятал ее на Антильских островах. Вместе с Клыком, Верой и их новорожденным Юриком. В качестве служанки. Остальное, по-моему, я тебе рассказывала…
— Да, только, правда, ты почему-то утверждала, что память о том, как Люба перешла к Куракину, осталась у Ленки, — припомнил я.
— Не может быть, — решительно сказала Элен, — я это всегда помнила.
— Знаешь, у меня бывают заскоки, но на танкере, несколько часов назад, ты говорила именно так. Может, тебе кто-нибудь эту информацию загрузил позже?
— Не пудри мне мозги, а? Какая, в конце концов, разница?!
— Ты знаешь, мадемуазель Шевалье, я лично очень волнуюсь, когда у меня в голове или в чьей-либо еще появляется информация, которой раньше не было. Я, например, несколько раз едва концы не отдавал, когда у меня в башке архивированные файлы памяти разворачивались. А Вася Лопухин, между прочим, которого ты, наверно, знала, умер оттого, что у него в голову проник информационный вирус. Это не шутки!
— Ладно, подумаю, может, и припомню, откуда все взялось… — наморщила лоб Элен. — Но сейчас о другом. У нас с Любой завязались очень тонкие отношения. С одной стороны, она продолжает нежно и платонически обожать Клыка, но физически…