Шетти
Шрифт:
Конечно, нет. Если ты ему скажешь, что проснулся у Шетти, у него кишки выпадут от смеха.
– Эй, парень, тебя что, подвезти?
Кто?
– Задница, ну и досталось тебе! С кем зажигал, герой?
Я хмурюсь, строго глядя на таксиста в потрёпанной кепке. Разве можно в Лэйквью говорить слово «задница»?
Бросив на меня снисходительный взгляд, он глупо улыбается:
– Что молчишь? Подвозил вчера такого же. Ты знаешь, эти смазливые ребята не такие уж и невинные.
Пауза.
– Некоторые прям звери, а?
– Да, из крайности в крайность, – отвечаю я. Собственный голос кажется
– Точно! Зато платят хорошо. – Его усмешка становится шире. – Ты, наверное, не из них, а?..
Я молча смотрю на его рябые щеки.
Давай, Лу, не уплывай.
– А?.. Или из них?
– Я?
– Да?..
– Нет.
– Ладно, не признавайся, если не хочешь. – Таксист кивает. – Я уважаю всю эту хрень, потому что вы тоже люди. Не буду лезть.
У меня чуть дёргается глаз.
– Спасибо, брат. Подбросишь тогда?
– О чём разговор!
Крайне довольный собой, он отпирает мне дверь и с улыбкой заводит машину.
На пол глухо летит подсохший пиджак. На нём ещё сидит запах Шетти. Я ехал в нём всю дорогу, с отвращением прислушиваясь к цитрусовым ноткам, но не снимал. Теперь же – к чёрту.
Посеревшая рубашка ударяется об угол в коридоре. На её воротнике сияют полупереваренные кусочки фисташек. Это противно.
Уже в спальне брезгливо скидываю брюки, стягиваю носки. Везде, везде стоит тлетворный дух моего позора. Отовсюду им несёт. А что именно было позором? А что из произошедшего им не было?
Трусы тоже летят к чертям.
Я одёргиваю тёмные шторы и тут же в беспамятстве валюсь на смятую постель.
Из горького забытья меня выносит звонок в дверь. Я сонно приподнимаю грязную голову и вслушиваюсь, стараясь понять, в каком из миров он бренчит. Голосит не то требовательно, не то тревожно; так звонит сердитый участковый, подозревающий тебя в краже велосипеда, или жена с документами на развод. Сделав над собой усилие, я привстаю на локтях, вконец разлепляю глаза и с трепетом жду, что по больной голове вновь побежит слоновье стадо, но оно не бежит. Да и голова не больна, а вполне покойна.
Звонок всё бренчит. Я не женат. Я не краду.
Кто может звонить так настойчиво? Пошевелив тяжелыми мыслями, я понимаю: буквально кто угодно.
Обмотанный белыми простынями, я шлёпаю босыми ногами к двери и прилипаю к глазку. Эшли.
Хруст двух замков, и сталь шёпотом рассекает воздух. Она стоит передо мной в безобразной мешковатой кофте и старых кроссовках; обычно бледные щёки теперь совсем посерели. Эшли выглядит плохо, но я ни капли не лучше, хоть и стараюсь принять адекватный вид, втянув скулы и сжав губы в тонкую полоску. Меня прилично потряхивает от голода и слабости, и её грустные глаза это замечают.
– Ты дрожишь.
Я кусаю губы и молчу.
– Ты выглядишь ужасно, Лу, просто отврат…
– Зачем ты приехала?
Перебитая, она умолкает и глубже всаживается в воротник, размышляя, стоит ли ей уйти, а затем всё же продолжает:
– Я приехала извиниться перед тобой, Лу. Сначала подумала, что ты не захочешь меня видеть, оно и понятно, в общем-то, но ты не отвечал на звонки, и я решилась.
Пауза.
– То,
Хотела.
– Почему ты в простыне?
– Потому что я спал.
Мне не хочется смотреть на неё холодно, но я смотрю. Что-то пропало. Нечто такое, что до последнего крепило наши полудружеские, ни на что не похожие отношения, с треском сорвалось в пропасть, едва Эшли расстёгнула мне штаны, а потом исчезло вовсе. Связано ли это с маленьким трансвеститом?
– От тебя так пахнет… – Медленно сопоставляя в голове увиденное и надуманное, она морщит лоб и шумно выдыхает. – Ты опять пил?
Кривлю губы. Забота в её голосе звучит искренняя, но до того липкая и серая, что у меня глухо падает сердце, и я молчу, надеясь, что Эшли сама всё поймёт и наконец отъебется от меня со своим «пил».
– Ладно, соня, пригласишь? – вымученно улыбается она, чуть привставая на носочки. Её нарочито небрежная просьба – последняя попытка. Мы оба явственно ощущаем, как по потолку ползёт тягучая, громоздкая неловкость. – А?..
– Конечно, заходи.
Я покорно отступаю в сторону, эдакий чикагский Цицерон. Она боится и не заслуживает такой резкой перемены. И ты потерпишь, потерпишь для неё.
Я иду за Эшли медленно, не сводя глаз с её затылка. Иду, придерживая стены рукой; всё моё существо напряжено. В сумеречных потёмках она нечаянно спотыкается о скукожившийся пиджак и чуть не вскрикивает, приняв его за гоблина из-под кровати.
– О боже! Что это такое?
Я молча пожимаю плечами, наклоняюсь и уношу пиджак прочь.
Наспех одевшись и вернувшись, застаю Эшли за растерянным рассматриванием полуобгаженной раковины. Кухонный островок в хрустящей пыли; по одному из глянцевых шкафчиков течёт засохший не то кофе, не то виски. Смутно пытаюсь припомнить, когда бедняжка была у меня в последний раз; была ли вообще? Была, кажется. Да, да, через пару недель от пресловутых похорон мы снова пили вместе, но уже здесь. В тот вечер моя кухня
да и я
выглядела гораздо, гораздо аккуратней. Теперь всё по-другому.
– Что будешь?
Она чуть вздрагивает, как от щелчка по лбу, и оборачивается.
– Лу, а здесь вообще можно находиться без вреда для здоровья?
Я слабо улыбаюсь, притворившись, что оценил шутку и вовсе не замечаю бешеной тревоги в её глазах.
– Можно. Я же жив.
– Тогда я буду чай.
– Садись.
Эшли послушно садится за островок, целомудренно положив руки на колени. Она старается не пялиться на меня, и я вижу, с каким трудом ей это даётся. Понимаю, моя хорошая. Да, теперь, слегка отстранившись от ночных и утренних переживаний, я могу с горечью признаться самому себе: я выгляжу как дерьмо. Потускневшее отражение в кухонном шкафчике ужасает: от дневного спанья неистово дёргается чёрный глаз, жёсткая щетина переползла на шею и торчит иглами, взъерошенные волосы посерели от грязи и масла. Воистину, я достиг великого. Теперь мой внешний вид совершенно и полностью соответствует внутреннему. Мог ли лорд Байрон похвастаться тем же?