Школьная любовь
Шрифт:
– Ты куда? Не видишь, пол чистый?
Ботинки остановились, я наконец подняла голову и наткнулась на насмешливый взгляд парня с короткими вьющимися волосами. Где-то я его недавно видела… Ах да, во дворе в компании Рогожкина! И вчера я в каком-то затрапезном виде ему на глаза попалась, а сегодня и того чище, грязь после его ботинок убираю… Эти мысли отнюдь не привели меня в радужное настроение, и я буркнула:
– Ну, чего встал? Проходи давай. Только ноги вытри, – и шлепнула рядом с его ногами распластанную тряпку.
–
– Ромка?
– Ну наконец-то! – засмеялся он. – А то уж думаю, все, старость не радость, жизнь наложила свой отпечаток…
Пока я слушала весь этот веселый бред, в памяти всплывали картинки. Вот мы строим снежную крепость, Пименов с Крохиным нападают – надо же, неужели я с ними во втором классе играла во дворе? – а мы с Ромкой ее защищаем. Снежок попадает мне за воротник, и Орещенко – Ромкина фамилия вспомнилась сама собой – помогает вытряхнуть из-за шиворота холодное мокрое месиво…
А вот оттепель, дорожка вдоль дома превратилась в безразмерную лужу. Мы закладываем ее кусками шершавого льда, отколотыми от крыши лестницы в подвал. Ледяная вода обжигает руки, но стоит вытащить их из лужи, становится тепло без всяких варежек. По дорожке идет старушка, говорит: «Спасибо, ребятки…»
– Ты откуда? – глупо спросила я.
– Да родаки уезжали работать. Ну и меня, ясное дело, с собой увезли. А теперь вот вернулись, так что я снова к нам, – весело подытожил он и заглянул в какую-то бумажку: – В десятый «Б».
– Точно к нам, – обрадовалась я.
– Ладно, пошел я, – вдруг озаботился Ромка, взглянув на часы. – Опаздываю. – И посмотрел на меня с внезапной жалостью: – А ты что, тут подрабатываешь?
Я задохнулась от возмущения:
– Сам ты… Твои предки, наверное, на Северном полюсе работали, и ты там вконец одичал в компании пингвинов!
– Пингвины живут в Антарктиде, – невозмутимо заметил он. – То есть на Южном полюсе.
– Ну и топай учиться, умник! Посмотрим, как сам скоро будешь подрабатывать! – И я ожесточенно хлестнула тряпкой прямо по его ботинкам. Что, надо заметить, не сильно им повредило.
– Что это было? – осторожно поинтересовалась Ирка, когда Ромка наконец ушел.
– Да так, – мрачно отозвалась я. – Друга детства встретила.
– Ничего друг, – одобрила она. – Симпатичный.
– Забирайте, – язвительно откликнулась я, совсем как этот, как его… в общем, поддельный Иван Грозный из старинного фильма «Иван Васильевич меняет профессию».
На прошлой истории мы писали первую самостоятельную по революции, и сегодня Яблоков – с такой фамилией историку даже прозвище как-то не придумывалось – должен был объявить результаты.
Мариновать нас до конца урока, как любят делать некоторые особо дружелюбные преподы, он не стал, сразу выудил из пачки
– Наиболее удачной я считаю работу Юлии Щегловой. Сделан совершенно верный вывод о том, что передача предприятий в руки новых владельцев способствовала появлению между ними конкуренции…
Я слушала про Юлькину конкуренцию, со стыдом вспоминала, что сама написала всего лишь о том, что предприятия продолжили работу, когда рабочие взяли власть в свои руки, и все больше убеждалась, что теперь мне придется привыкать к роли посредственности.
С расстройства я совсем не слушала историка, мы с Иркой азартно переписывались, обсуждая свой любимый фильм «Магия бессмертна» и его главного героя инспектора Виктора Крона.
– Использовались отравляющие вещества, – услышала я. – А какие – вы лучше у Николая Васильевича спросите.
Так звали нашего препода по ОБЖ, но я совсем об этом забыла, подняла голову от записки и громко спросила:
– Гоголя?
Класс грохнул. Ирка схватилась руками за голову, а историк иронически посмотрел на меня, но ничего не сказал.
Придя домой, я первым делом увидела разбитое зеркало в прихожей.
– Это еще что такое? – возмутилась я.
– А это у нас Алеша в стрельбе упражнялся, – невозмутимо пояснила бабушка.
– Зачем? – поразилась я.
– Не знаю, спроси у него. И заодно уроки проверь, а то такое впечатление, что он вообще ничего не делает.
Я отправилась в нашу с братом комнату.
– Лех, ты что?
– Да это я случайно прицелился, – смущенно пояснил он. – Ну и как-то автоматически на спусковой крючок нажал… Кстати, ты знаешь, что неправильно говорить «нажал на курок»? На курок нельзя нажать, его можно только взвести, а нажимают на спусковой крючок!
– Ты мне зубы не заговаривай, – не поддалась я. – Зачем в зеркало стрелял?
– Ну я случайно… – снова забубнил он. – Я думал, он не заряжен, честное слово!
– Индюк тоже думал, – проворчала я. – Ну надо его хоть снять, а то в разбитое смотреться…
– Настя, ты же умный, образованный человек, – важно заговорил Лешка. – И веришь в какие-то там приметы?
– Да, я верю в приметы, что дома стрелять не к добру!
– Насть, ну я случайно…
– Эта песня хороша, начинай сначала. Ты хотя бы по оконным стеклам не стреляй, ладно?
– Ну что уж я, совсем дурак?..
– Вот не знаю! Ты, кстати, уроки сделал? – я вспомнила, зачем пришла.
– Вот, черчение осталось, – он с готовностью подсунул мне папку. – Нарисуй вот эту детальку, а?
– Ты что! – возмутилась я. – Какое черчение? Я уже все забыла.
– Тогда сочинение, – не расстроился он. – Скоро сдавать, а я ни фига не знаю, что писать.
– Когда это вам успели столько всего назадавать? – удивилась я. – Год ведь только начался.
Лешка молча развел руками.