Шляпс!
Шрифт:
Закончив осмотр гнезда, папа наконец занялся высвобождением шнура, который каким-то чудом оказался обмотан вокруг ножки складного стула.
Папа быстро сложил учебники в две стопки и побросал за них глобусы. Порядок или, скорее, то, что могло сойти за порядок в этом помещении, был восстановлен. Папа отряхнулся и спустился к завхозу.
— Глядите, что я там нашел в гнезде, — сказал он и начал снимать с шеи кулон. — Кто-то потерял, а она сперла.
— Не-не! Вы лучше отдайте это классному руководителю. А мне не надо. Меня эта ворона и так не любит. Еще найдет по запаху. Будет мстить. Она ко
— Хорошо, — папа засунул кулон обратно за пазуху. С кулоном он чувствовал себя сиротой-переростком, которому родители, перед тем как подкинуть в приют, надели на шею медальон, чтобы потом опознать по нему. — Спасибо за магнитофон.
— Да не за что.
— Ну, до свидания.
Папа повернулся, чтобы уйти.
— Один деликатный вопрос, — сказал завхоз. — А вы случайно не знаете, как этот дискофон включается?
— Ну, кто тут у вас звукооператор? — спросил папа, поставив магнитофон на сцену.
— Сверчок! — сказал подскочивший Костик.
— Это который в Турции?
— Ага. Хотите, я за него буду? Я все знаю!
Костик щелкнул кнопкой, вытащил выпрыгнувшую кассету и дал ее папе.
На засаленной кассете выцветшим красным фломастером было написано «5-й «Б», «Золотой ключик», 1998».
Папа перевернул кассету. На обратной стороне значилось: «Гражданская оборона» «Армагеддон-попс».
— Раритет, — уважительно сказал папа.
— Нужно только включать и выключать. Сначала музыка для вступления. Потом музыка для танца кукол. И так далее.
— А он мощный? — папа с сомнением посмотрел на допотопный аппарат. — Мне кажется, он и при жизни-то не отличался особой громкостью. Нас задние ряды услышат?
— Так он же к колонкам подключается. Я всё-всё знаю!
— Ну ладно. Действуй тогда. Главное — не включи по ошибке другую сторону, — предупредил папа.
Костик оттащил магнитофон за декорации, и вскоре куклы уже танцевали свой незатейливый менуэт. Танец заключался в том, что куклы небольшими рывками поднимали руки на уровень носа, затем так же медленно их опускали, поворачивались на 90 градусов и повторяли все по новой.
Несмотря на четкий ритм мелодии, часть кукол умудрилась закончить танец гораздо раньше остальных. Причем некоторые из этих самых быстрых марионеток стали терпеливо поджидать отставших, а некоторые продолжили вращения. И это, конечно, привело к тому, что кое-кто из поджидавших не удержался и тоже начал танец по второму кругу. Но тут, к счастью, музыка закончилась.
— Замечательно, замечательно, — сказал папа, который не слишком внимательно следил за происходящим на сцене, поскольку был занят тем, что волновался.
Папа нервно жевал бороду из мишуры, повторяя про себя: «Дурацкая деревяшка, ты помешал представлению моей прекрасной комедии». Это была его первая реплика. К своему стыду, папа вдруг занервничал.
Единственный раз папа выходил на подмостки любительского театра, когда учился в шестом классе. Тогда ему пришлось изображать Третьего путника из инсценировки стихотворения про бревно, которое лежало на дороге и всем мешало. Бутафорского бревна, само собой, в школе не нашлось, и его заменили на черенок
Кроме вполне объяснимого актерского мандража папу беспокоило еще и то, что в конце сцены он по сценарию должен был взвалить Буратино на плечи, утащить в свое логово, располагавшееся в трех метрах левее, и подвесить там на крюк. Нет, папа уже не был хил и мал. Загвоздка заключалась в другом. В прошлом году врач запретил поднимать ему всё, что весит больше, чем «ну, допустим, вот этот пакет», — как сказал доктор, принимая от папы в подарок за вылеченную спину шампанское и коробку шоколадных конфет. Теперь папа всегда носил с собой обезболивающие таблетки, которые, впрочем, никогда не пил, поскольку после них ему очень хотелось спать.
С тех пор каждое утро, вдевая руки в лямки Сониного портфеля, папа привычно ворчал: «Когда-нибудь вам назначат дополнительный урок, и лишний учебник станет той соломинкой, которая сломает верблюду спину». По папиной прикидке Буратино весил минимум как пять под завязку набитых портфелей. А папа и так уже сегодня рискнул и оттащил тяжеленную бутыль с водой для кулера в кабинет директрисе. Вспоминая об этом, позвоночник все еще недовольно поскрипывал.
И хотя катать Дениса на плечах папа отказался сразу, как только прочитал об этом силовом упражнении в тексте пьесы, совсем отвертеться от подъема живого груза он не мог. Подвешивание Буратино на крюк было главным спецэффектом спектакля. Специально для этого трюка Виктор Геннадьевич соорудил из двух ремней и железного кольца хитрую подпругу, которая сейчас обтягивала грудь и спину Дениса. Причем подрыгать ножками в воздухе Буратино должен был дважды. Второй раз он попадал на крюк, точнее — на сучок, когда его подвешивали на дерево Базилио и лиса Алиса. Но вешать Буратино (под покровом выключенного освещения на сцене) нужно было опять же папе. Он же должен был подтащить к крюку и само дерево.
— Давай минимизируем возможный вред моему хрупкому позвоночнику, — безапелляционно предложил папа. — На репетиции ты просто постоишь под крюком. Но мы будем считать, что ты висишь. А уж на спектакле, ладно, поподнимаю тебя.
На том и порешили.
— Дядя Леша!
— Папа!
Папа вздрогнул, выплюнул бороду и, топая ногами, вышел к столпившимся вокруг Буратино куклам.
— Дурацкая деревяшка! — проревел он, сам удивившись звериным звукам, раздавшимся изо рта. — Ты помешал моей замечательной комедии!
Текст оказался немного перевран, но в целом папа был доволен своей игрой.
4
Одинокие, но бурные аплодисменты Семена Семеновича возвестили о конце репетиции.
— Вы это сделали! — радостно заухал он с места во втором ряду, с которого вальяжно наблюдал за мучительным прогоном спектакля. — Теперь вам всего-то и осталось, что напрячься и сделать это еще раз!
Папа утер бородой потный лоб и сел на край сцены, свесив ноги.