Шляпс!
Шрифт:
— Денис! Всё! Беги на сцену! Засунь наручник под рукав, чтоб не болтался!
— Кри-кри-кри! — поприветствовал сверчок вышедшего к зрителям Буратино.
Денис присел на корточки и повел разговор с невидимой букашкой.
Папа облегченно вздохнул, но тотчас же схватился за голову.
Соня, выполнявшая обязанности сверчка, обернулась на застонавшего папу.
— Тяни время! — скомандовал он ей. — Мы так и не прорезали в холсте дырку для носа!
Легко сказать «тяни время»! Если у тебя всего
И вместо привычных по репетициям слов «Слушай папу Карло, Буратино! Не убегай из дома!» Денис вдруг услышал от сверчка:
— Кри-кри-кри, Буратино! Кри-кри-кри-кри! Слушай папу Карло, Буратино! Кри-кри-кри-кри! Кри-кри! Не убегай, кри-кри-кри-кри, из дома! Кри-кри-кри! Кри-кри! Кри-кри-кри!
— Ах ты, букашка-таракашка! — воскликнул Денис. — Да я завтра же убегу из дома!
Папа меж тем пытался пробиться к картонке с рисунком очага с обратной стороны декорации. Выхватив у стоявшего рядом Митрофана обломок линейки, папа почти наугад тыкал им в щели между планок.
Сцена стремительно приближалась к развязке, и следующую реплику Соня полностью сказала на языке сверчков:
— Кри-кри-кри-кри! Кррррииии! Кри-криииии! Кррррррииии! Кри-кри-кри! Крррриии!
Из-за папиных стараний декорация шаталась, и зрителям казалось, что это неистовствует обиженный Буратино сверчок.
— Убирайся отсюда, жалкая букашка! — прокричал Денис.
Первоклассники, напуганные разбушевавшимся сверчком, благодарно зааплодировали.
Папа отбросил линейку. Всё было тщетно.
— Предупреди его, — сказал он Соне.
— Мне жаль тебя, Буратино! Прольешь ты горькие слезы! — выдала Соня последнюю положенную по сценарию реплику и зашептала: — Денис! Денис!
Но Денис ее не слышал, поскольку в соответствии с пьесой был занят поиском еды в каморке папы Карло.
— Как же хочется есть! — комментировал он свои действия, чтобы они были понятны публике. — Найти бы хоть корочку хлеба!
— Денис! Денис! — всё громче и громче звала Соня.
— Быть может, здесь есть что-нибудь вкусненькое! — воскликнул Денис и, прицелившись, точно попал носом в специальную отметку на рисунке очага.
Когда Денис повернулся к залу, зрители увидели, что теперь его нос свисает ниже подбородка наподобие хобота.
— Попробуй порвать очаг руками, — донесся из-за декорации папин голос.
— Там точно есть что-то вкусное! — быстро сориентировался Денис и начал скрести картон.
Картон был на удивление прочен. К тому же сегодня утром мама Дениса сама подстригла ему ногти, чтобы он выглядел на сцене опрятно и ей не пришлось за него краснеть.
— Ну что? — тихонько спросил папа.
— Не получается, — сквозь зубы прошипел Денис.
— Сейчас что-нибудь придумаем.
Через секунду из-за декорации вылетел
— Кри-кри-кри! — раздался голос сверчка. — Ой-ой-ой! Я куда-то уронил свой ножик!
Денис подобрал линейку.
— Сейчас я до тебя доберусь, букашка-таракашка! — пригрозил Буратино и принялся царапать неподдающийся картон.
— Кри-кри-кри! — подбодрил деревянного человечка сверчок, который, похоже, ничуть не боялся куклу, вооруженную ножом.
Папа закрыл лицо руками.
— Да здесь какая-то дверца! — радостно сообщил зрителям Буратино, разодрав нарисованный очаг.
И тут, слава богу, на сцене появился папа Карло.
— А что случилось с твоей курткой? — спросил отца Буратино.
«А что случилось с твоим носом?» — едва не ответил Митрофан, но вместо этого сказал:
— Я продал ее, чтобы купить тебе азбуку!
— Ты принес мне что-нибудь поесть?
— Да, вот! — Митрофан протянул Денису манго. — Только не ешь его, оно еще будет нужно в таверне, — прошептал он.
Денис взял манго. При этом у него из рукава выпал и закачался браслет от наручников. Денис торопливо запихнул его обратно и, придерживая падающий на губы нос, стал «есть» фрукт.
Яблоко, которое в этой сцене должен был грызть вместо луковицы Буратино, задумавшись, съел Юра Кондаков. «Оно было несладкое и червивое», — оправдывался он, давя на жалость. И Соне пришлось пожертвовать припасенным для Костика манго.
Все это как-то прошло мимо папы, и теперь он, выглядывая из-за кулисы, думал, что ему уже повсюду мерещатся манго.
Папа облизнулся и посмотрел в зал. Чем дальше от сцены располагался ряд, тем жизнерадостнее были зрители. Первоклассники и второклассники почтительно следили за спектаклем, третьеклассники лыбились, четвертые и пятые классы хихикали и переглядывались. Лишь последний ряд с директрисой и людьми из РОНО был озадаченно серьезен. Дальше, у стены, едва удерживая телефоны и камеры в трясущихся от смеха руках, искренне веселились родители.
В ряду второклассников возникло шевеление. Это поднялся с места Ростислав Борисович.
Последние пять минут в животе продюсера шла война. И, кажется, побеждали плохие. Периодически Ростислав Борисович вздрагивал и вибрировал всем телом, словно телефон, получивший эсэмэску. Эти неприятные ощущения сопровождались звуками из нутра, похожими на клекот в трубах центрального отопления, когда по ним осенью пускают горячую воду.
Ростислав Борисович понял, что, если он сейчас не добежит до туалета, случится нечто ужасное. Он встал с кресла и тут же осознал, что добежать не удастся. Передвигаться получалось только осторожными шагами. От резких движений в желудке вспыхивали волнения и разгорались беспорядки. Очень осторожно Ростислав Борисович двинулся вперед на негнущихся ногах, словно человек, который забыл, как пользоваться коленями.