Шофёр
Шрифт:
Незнакомка встала, подхватила тяжёлый саквояж и ушла, оставив Коврова наедине с приятными мыслями.
Эпилог
Обед в больнице подавали простой – овощной суп с яйцом и кашу. Cима ела через силу, отламывала кусочки хлеба и окунала их в бульон. Доктор сказал, что ей обязательно нужны калории, чтобы побыстрее выздороветь, женщине очень хотелось домой – больница
Со вторника начали пускать посетителей, первыми были девочки с работы, раньше они то ладили, то ругались, а теперь словно родные сидели в коридоре, разговаривали и плакали. Почти все, кроме Зои Ливадской, та старалась сдерживаться. Они проболтали часа три, не меньше, так что санитарам пришлось посетительниц выгонять.
Травин появился в больнице в четверг, но Сима заранее наказала его не пускать, видеть молодого человека совершенно не хотелось. После произошедшего она была морально опустошена, иногда даже подумывала руки на себя наложить, но морфий, режим дня и заботливые медсёстры постепенно выводили из гнетущего состояния.
И всё хорошо было до воскресенья, когда в палату принесли эту злосчастную газету, в ней она увидела человека, которого пыталась забыть; он в машине держал её за руки, пока другой рвал платье, а потом, когда она сделала попытку сбежать, ударил чем-то в лоб. Что случилось потом, Сима почти не помнила, она и следователю не стала ничего рассказывать. А теперь эту мразь арестовали, и сразу всё тёмное, что потихоньку выходило из души, словно обратно вернулось и затопило мозг. Женщина закричала, забилась в припадке, а потом забылась успокоительным сном.
– Двойную дозу, – только и услышала она слова доктора, – и руки привяжите.
Очнулась Сима от того, что кто-то тихо сопел возле кровати. Руки были свободны, за окном стемнело, свет в палате сделали тусклым. А главное, тишина – не слышалось криков и всхлипываний. Она повернула голову – на стуле сидел Пыжиков. Он спал, облокотившись руками о колени и уронив голову на грудь, Сима протянула руку, дотронулась до молодого человека. Ещё недавно она была готова его убить, но сейчас Пыжиков выглядел таким беззащитным, что она не удержалась, погладила его по щеке.
Кольцова
– Я чувствую себя здесь наседкой, какой-то мещанкой, – говорила она, аккуратно складывая платье, – ты со своим мотоциклом возишься больше, чем со мной. Травин, так жить нельзя, ты то пропадаешь где-то, то появляешься, когда я уже сплю, и мы совершенно не разговариваем.
Сергей её не удерживал, все упрёки хоть и были справедливы, но имели свои объяснения. Новое пополнение таксистов требовало времени, приходилось вместе со сменой ещё и ими заниматься, плавающий график заставлял работать по ночам, ну а мотоцикл, он как дитя, требовал ухода. К тому же за последние полмесяца у Кольцовой словно крышу снесло, она стала капризной и вечно недовольной. И от этого спасала работа, а в свободное время – изделие умельцев советского авиапрома с гордой надписью «Индиана» на бензобаке. Травин потихоньку доводил мотоциклет до ума, а вот с Кольцовой этого не получалось.
– Прощай и не звони мне, – Лена подхватила чемодан за ручку, – за остальными вещами заеду позже. И не надо мне помогать.
Молодой человек, потянувший было руку, чтобы перехватить тяжёлый груз, её отдёрнул.
Кольцова ушла, хлопнув дверью, Сергей постоял, вздохнул, начал прибираться. И тут постучали.
– Забыла что-то?
Травин открыл, на пороге стояла женщина. Не Кольцова, лет на двадцать старше, с уставшим и увядшим лицом, одетая модно и со вкусом, даже с каким-то заграничным шармом. Правую руку она держала под прямым углом, сверху была накинута газета «Известия» месячной давности с фотографией Сергея.
– Сергей Травин? – спросила она.
Молодой человек кивнул.
– Вы меня помните?
– Нет.
– Я жена Владимира Гижицкого, мы с вами виделись.
– Не знаю такого и вас не помню, простите.
Лицо женщины исказилось, оно стало злым и в глубоких морщинах.
– Ну как же так? Владимир Гижицкий. Он один из тех, кого вы оставили умирать в Харбине. Но такое лучше не вспоминать, да?
Травин старался не вспоминать, гася короткие вспышки, которые лезли из памяти вместе с головной болью. Он прижал ладонь к виску, зажмурил глаза, а когда открыл, на него смотрело дуло пистолета. Газета валялась на полу.
– Будь ты проклят, – сказала женщина и нажала на спусковой крючок.