Шоколад
Шрифт:
— Давай поговорим.
Не хочу
Мне бы спрятаться под одеялом, как в детстве, когда думаешь, что если ты никого не видишь, то и сам стал невидимкой. Скрипнули по полу ножки стула, начальник сел рядом. Слишком близко, чтобы я смогла спокойно дышать.
— Чем ты ударила Стаса?
Тягучая пауза, от которой перехватило дыхание. Я сплю. Нельзя думать. Нельзя вспоминать.
— Карандашом?
Одеяло поползло вниз, открывая мою тощую шею. Шершавые пальцы сжались на ней. Я вздрогнула, стремительно развернулась и оттолкнула руку. Не надо прикасаться ко мне.
— Где карандаш?
Мой взгляд скользнул к торчащему из-за широкой спины полковника рукаву ветровки. Он повернул голову, небрежно стащил ветровку со стула, потряс ею, из правого кармана извлёк карандаш, тронул окровавленный грифель пальцем, приподнял бровь.
— Ты же понимаешь, я не могу проигнорировать происшествие…
Гул в ушах.
— Оставить тебя без…
Безнаказанной?
Голос полковника утонул в непрерывном шуме, а сам он раздвоился. Я сморгнула странную пелену, но ничего не изменилось. Он то сливался в одно лицо, то раздваивался, перетекая из одного в два. Два мира, два человека? Стало трудно дышать…
Я очутилась на грязной улице среди домов с разбитыми безглазыми окнами. И кто-то за ними тихонько, тоненько плакал. Этот плач мне был знаком, он разрывал сердце. Данилка? Запах крови и смрада заполнил ноздри. Там за разбитым окном мой мальчик, мой сынок. Темно, сыро, грязно, страшно. Черная земля, подвал, рваные тряпки, странные лужи. Дани-ил!
Под носом ватка с нашатырём. Открыла глаза, падая в реальность. Обморок? Надо мной склонился Виктор, полковник отодвинул стул, сел на безопасном расстоянии. Док убрал ватку.
— Всё нормально. Просто отключилась.
Есть ли в этой комнате засов? Я бы хотела остаться в одиночестве. На час, на два, на три. Без всепоглощающего надвигающего кошмара, против которого я бессильна. Притаиться, чтобы все забыли про меня.
Док вышел, я проводила его затравленным взглядом.
— Стаса сегодня бортом отправим в больницу, он сюда не вернётся. Тебе нужно успокоиться и забыть…
Да-да. Сию секунду. Слушаюсь и повинуюсь. Как это сделать? Кирпичом по голове?
Полковник поджал губы, потёр подбородок с отросшей щетиной, посмотрел в окно, словно там было что-то интересное, кроме унылой серой площади. Гнилое место вместе с гнилым яблоком, поразившим гнилью всю корзину. Почему он не уходит? Ещё немного и я потеряюсь в этой комнате, которая полчаса назад казалась безопасной. В колонии нет безопасных мест. Негде спрятаться.
— Лагерь находится в аномальной зоне. Здесь тяжело не только осуждённым, но и всем сотрудникам. Вы здесь временно, мы — постоянно. В такой обстановке иногда случаются инциденты. Некоторые срываются.
Полковник наклонился ко мне, прищурился. Во взгляде появилось затаённое раздражение.
— До твоего приезда, у нас не было подобных проблем.
С другими шло как по маслу…сссуу…
— Вы сказали, что не можете оставить меня безнаказанной.
Полковник выпрямился, на секунду опешил, удивлённый моими словами.
— Пошутили?
— Оставить тебя без присмотра. Ты можешь жить в гостевой комнате.
Это сейчас так называется? Под присмотром? Чтобы всегда быть под рукой,
Когда-нибудь я найду смелость сказать это в глаза мужу. Полковник — не муж, не когда-нибудь…, сейчас…
— Не…, — голос сорвался. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы отдышаться, — нет. Я ни в чём не виновата. Вообще ни в чём…и не буду с вами спать.
Полковник стремительно поднялся, опрокинув стул, и вышел из комнаты.
После скудного завтрака — яичницы из одного яйца с пятью шкварками, которую принёс Виктор, мне удалось уснуть. Я провела в так называемом стационаре целый день. На обед док доставил обычный паёк — банку кильки в томате, галеты и шоколадку. Обещал чай, но не принёс, я довольствовалась водой из-под крана. Здесь она оказалась чистой — воды я напилась вдоволь.
Ближе к вечеру док поставил мне капельницу, продемонстрировав лекарства и своё оскорблённое лицо. Театральное представление Вити не заставило меня каяться и подлизываться. У меня выключились все эмоции, кроме недоверия и подозрительности я не испытывала ничего. Сотрудники колонии и даже девчонки, которые заманили к столовой, вели свою игру. Мой и так неидеальный мир потускнел, поблёк, осыпался красками, оставив только тёмное, низкое, дождливое небо снаружи и внутри.
Восемь дней я не слышала голос сына, не знала как он и всё ли в порядке. Об отсутствии связи нас предупредили заранее, но это ничего не меняло в моей системе координат, где раньше каждый день начинался с поцелуя в макушку сына. Сколько ни гнала я мрачные мысли, они всё равно возвращались. Разговор с Даней помог бы успокоиться, ощутить мимолётную радость, выползти из серого лагерного тумана, полностью поглотившего мою душу.
Мысли о предательстве девчонок, о двуличности полковника, об опасности на каждом углу, кормили внутренних демонов, явившихся попировать на моих страхах, ненависти, отчаяния и беспомощности. Меня заточили не в колонию, а в саму себя, заставив почувствовать мимолётность жизни, и то, как я ею распорядилась.
Посмотрев на себя со стороны, я ужаснулась. Ужаснулась от понимания, что сама выбрала эту дорогу, принимала решения, сворачивала на развилках, руководствуясь разумом и чужими убеждениями, заставляла себе доводами, уговорами и пинками брести по выбранному пути.
— Как себя чувствуешь? — Витя явился после ужина с явным намерением отправить меня в общежитие.
— Не очень. Можно переночевать здесь?
— В стационаре остаются только те, за кем требуется наблюдение. У тебя ничего серьёзного. Царапины я обработал.
— Пожалуйста.
— Не положено. Собирайся.
Почему-то было стойкое ощущение, что он врал. Кем не положено? Док здесь хозяин, он и командует. Виктору не хотелось оставлять меня ночевать по какой-то личной причине. Собственный интерес был на первом месте.
— Там туман…
— Я провожу, — прорычал док.
Откинув одеяло, я встала голыми ногами на деревянный пол. Виктор, видимо, вспомнив, в чём я пришла, чуть поморщился, но ничего не сказал. Без сомнения он когда-нибудь станет хорошим специалистом…