Схолариум
Шрифт:
Приор кивнул. Да, наверное, это правильно. Ничего не видеть, ничего не слышать. Молчать.
День еще только клонился к вечеру, когда старый стражник со списком появился у Штайнера. Поскольку сам он писать не умел, то обратился за помощью к факультетскому копиисту и теперь гордо демонстрировал лист бумаги, на котором были отмечены каждая балка и каждый камень. Штайнер поблагодарил, и стражник из мешка высыпал на стол находки: обрывки обугленной бумаги, тигли, кастрюли, дистиллятор, чернильницу, пару почерневших
Штайнер замер. Почему-то это кольцо показалось ему знакомым. Где-то он его уже видел. Золотое кольцо с гербом. Правда, из-за жара изображение наполовину расплавилось, но зверя видно совершенно отчетливо. Барсук.
— С этим кольцом что-то не так? — спросил стражник. — Мы нашли его в железном ящичке… подождите, вот он… — Стражник вытащил из кучи железную шкатулку с расплавившейся крышкой. — Кольцо лежало здесь.
Штайнер не сводил глаз с находки. А потом поблагодарил стражника, накинул плащ сунул кольцо в карман и вышел из дома.
К юго-востоку от собора находилось кладбище. А чуть дальше возвышалась колокольня церкви Пречистой Девы Марии. Было еще достаточно светло, и Штайнер наслаждался царившим вокруг покоем. На этом кладбище погребен близкий друг канцлера. Теплый мартовский ветер скидывал листья с могил, на которых проклюнулись первые медуницы. Канцлер стоял у могилы, молитвенно сложив руки, и не пошевелился даже тогда, коша услышал шорох листьев под ногами Штайнера. Магистр остановился, чтобы не нарушить его сосредоточения, но канцлер, не оборачиваясь, поманил его к себе.
Он подошел ближе и произнес:
— Люди хотят крови. Народ в своей жажде крови отвратителен, и я все время задаю себе вопрос, как воспитать в нем милосердие. — Он усмехнулся. — В древности людей задабривали хлебом и зрелищами.
Канцлер кивнул:
— Да, какой-то выход находится всегда.
Они молча смотрели на могилу, над которой гулял легкий ветер, поднимающий в воздух старые листья. Солнце садилось, совсем скоро на кладбище воцарится тьма.
— Я решил узнать, нет ли чего нового относительно исчезновения Софи Касалл.
— А почему вы пришли с этим ко мне?
— Никто из братии не выпустил бы ее. Это никому не нужно. А теперь жители Кёльна, не закрывая рта, твердят, что она ведьма, которая закончит свои дни в пламени преисподней. И мне вдруг подумалось, что вам не захочется устраивать грандиозный процесс и привлекать еще большее внимание.
Канцлер тихо засмеялся:
— И что мне вам ответить, Штайнер? Что я ее отпустил, потому что являюсь единственным, кто имел такую возможность? Мне не терпелось устроить над ней процесс, я чувствую нездоровые тенденции и на самом деле стоял перед дилеммой. Вы же знаете, что этот город с незапамятных времен пытается избавиться от чрезмерной опеки епископа. Что бы произошло, если бы начался процесс, на котором эту женщину обвинили бы в колдовстве? Народ жаждет развлечений…
Он повернулся к Штайнеру и положил
— Оставьте все как есть. Не задавайте больше вопросов, тем более мне.
— Да, — пробормотал Штайнер, — больше никаких вопросов.
Он медлил. Тем временем на Божью пашню опустились сумерки. Собор светился слабым рассеянным светом. У Штайнера на языке вертелся вопрос насчет де Сверте. Не встающий с постели Лаурьен все-таки доверился Штайнеру и рассказал ему о встрече с призраком. Потом Штайнер осмотрел плащ, который вполне мог принадлежать любому низкорослому канонику, а таковых в городе не так уж и мало.
— Де Сверте… — тихо произнес он, плотнее закутываясь в плащ, потому что приближающая ночь принесла с собой холод.
— Это не имеет значения, — раздраженно перебил его канцлер. — Лаурьен слишком перевозбудился, он так и не смог здесь прижиться. Не каждому дано стать студентом. Де Сверте мертв. Людям, вне всякого сомнения, очень бы понравилось, если бы среди них разгуливал восставший из гроба мертвец. Это фантазии, Штайнер, которые никак не хотят оставить нас в покое, видения, которые мы не можем закрепить в вещах, поэтому они будоражат наши головы.
Он вознамерился было уйти, но еще раз остановился и указал на могилу своего друга:
— Только там мы перестаем фантазировать и подстраивать мир под себя. Но это утешает, вы не находите?
Штайнеру стало холодно. Он вынул из кармана кольцо и протянул его канцлеру:
— Вы знаете, чье это кольцо?
— Понятия не имею. А я должен знать?
— Нет, конечно, не должны. Но я уже видел это изображение, только никак не могу вспомнить где. Это кольцо нашли в лаборатории де Сверте.
За рваной чередой туч появилась луна, она залила кладбище своим мертвенно-бледным светом. Ветер уже свистел и выл.
— И что это значит? — резко спросил канцлер.
— Я не знаю. Мне бы вспомнить, где я видел это животное… Кольцо довольно дорогое, массивное. Это золото, а вместо глаз у барсука два больших рубина. Посмотрите.
Перед канцлером блеснули темно-красные барсучьи глаза. Действительно, дорогая вещица. Канцлер повернулся и исчез в темноте.
Стоял первый по-настоящему теплый и солнечный мартовский день. Уже несколько недель назад кёльнцы с танцами и гуляниями прогнали зиму, и, похоже, она ушла окончательно. Пора собирать вещи.
Ломбарди сидел на изгороди у реки и размышлял о будущем. Недавно магистры и студенты привезли из Парижа учение Оккама, но Кёльн сейчас для него не самое подходящее место, здесь неспокойно. Говорят, что принято решение вернуться к реализму, и номиналисты задумались, куда же податься. Неплохо бы попасть в Хайдельберг, рассуждал Ломбарди, там реалисты под запретом, и это заставляет их подыскивать другие университеты. Так что сторонники двух направлений встречаются где-то в центре империи и расходятся в разные стороны, как два каравана, пути которых постоянно пересекаются.