Схолариум
Шрифт:
Канцлер задумчиво сидел за столом и размышлял о происшедшем. До сих пор в Кёльне дело редко доходило до погромов, да и ведьм сжигали не слишком часто. Но времена меняются, подумал он озабоченно, и то, что вот-вот начнется по всей империи, а именно охота за инакомыслящими,
Где-то рядом по деревянному полу процокали сандалии монаха. Пришла весна, но канцлер чувствовал лишь отвращение и омерзение. Когда начинали петь птицы и расцветали цветы, которые он раньше так любил, когда небо становилось голубым и приветливым, настроение у него резко портилось. Появлялось ощущение нереальности. Как будто в этой жизни он всего лишь сторонний наблюдатель. Он устал.
В дверь постучали. Вошел Штайнер, следом за ним Ломбарди. Они спросили, не помешали ли, канцлер лишь покачал головой. Они сели за стол. Ломбарди хочет сделать официальное заявление, но то, что предстояло зафиксировать на бумаге, и так уже знали все, по крайней мере на факультете. Ослепленный студент, которому теперь придется расплачиваться за грехи молодости своей карьерой, если не найдется факультета, который все-таки его примет.
Сейчас все они думали об одном и том же.
— Его следует простить, — тихо сказал Штайнер.
Канцлер кивнул. Что ему ошибки Ломбарди? Скоро его канцлерский пост займет другой.
— Вы ведь тоже разводите розы, Штайнер, — сказал он, улыбаясь так, как будто розы — это самое важное, что есть в жизни. Только бы освободиться от этого ощущения нереальности.
— Пусть теперь другие заботятся о познании и воле, — ответил Штайнер, — а мы будем заботиться о розах.
Канцлер рассмеялся:
— Вы правы. А как насчет вас, Ломбарди?
На черные
— Мой отец — аптекарь в Берне. Может быть, я научусь смешивать порошки. Он никогда не хотел, чтобы я изучал artes liberates, и все время твердил, что этим на хлеб не заработаешь. В общем-то, я не очень расстраиваюсь, по крайней мере не так, как должен бы. Вот только случившееся не дает мне покоя… Как же это получилось… вы наверняка меня понимаете… Зачем было признаваться, какой смысл!
Канцлер молча кивнул.
— А де Сверте?
— Де Сверте мертв. Все загадки разгаданы, мертвые отомщены. А я скоро удалюсь на покой и попробую размышлять исключительно о цветах.
— С софистикой покончено?
— Да, — пробормотал канцлер, — покончено. Наконец-то я начну изучать реальность, только и исключительно реальность.
Ломбарди ничего не ответил. Он тоже думал именно об этом.
— Итак, призрак нереальности исчезнет, как только окончательно будут изгнаны пустые конструкты, — наконец произнес он тихо.
— Но только не повторяйте этого при других кёльнских магистрах, — с улыбкой заметил канцлер.
Но Штайнер, поднявшийся и подошедший к окну, покачал головой:
— Знаете, Ломбарди, это не две разные вещи, они нераздельны, не забывайте об этом, даже если сейчас философия кажется вам призраком. Призраки тоже реальны, пусть только и в нашем представлении.
Ломбарди встал. Он попрощался с канцлером, приветливо кивнул Штайнеру и, выскользнув за дверь, тихо прикрыл ее за собой. Штайнер посмотрел вслед своему молодому коллеге и повернулся к окну.
— Первые розы уже расцвели, — сказал он, глядя в сад.