Шрам
Шрифт:
— Гляди ты… Совсем как студент! И шпаги нет…
— Эх, Солль, где же твой клинок? — с нарочитой печалью осведомился Карвер.
Бонифор вытащил из ножен свою шпагу — Эгерт ослабел, чувствуя, как страх парализует его, парализует до последней жилки. Бонифор оскалился и провёл пальцем по лезвию; Карвер похлопал Эгерта по плечу:
— Не бойся… Ты, дружок, лишён как воинской чести, так и дворянской, лишён прилюдно, перед строем, шпагу против тебя обнажать никто не станет… По лицу тебя съездить — это да, можно… Ещё выпороть можно, ты уж извини… Это неприятно, конечно… Но зато оч-чень воспитательно,
— Что тебе надо? — спросил Эгерт, с трудом ворочая пересохшим языком.
Карвер усмехнулся:
— Добра тебе хочу… Ты ведь дружок мой, как-никак… Сколько вместе пройдено, — он ухмыльнулся, и Эгерт испугался этой ухмылки больше, нежели обнажённой шпаги.
Карвер неторопливо продолжал:
— Домой поедем… У вас тут Премноголикование, так вот тебе поликовать как раз и не доведётся… Дезертир ты, Солль, со службы сбежал позорным образом, мундир осрамил; велено нам тебя найти, отловить и пред очи представить, а там уже видно будет…
Он выпустил Соллев воротник — теперь двое его подручных крепко держали Эгерта за локти, в чём, собственно, и надобности не было, потому что страх связывал Эгерта крепче стальной цепи.
Скиталец давно ушёл, растворился на людных улицах, и с каждой секундой вероятность снова встретить его уменьшалась, таяла, как леденец.
— Слушай, Карвер, — сказал Эгерт, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты… Давай договоримся, а? Мне нужно увидеть одного человека… Ты скажи, куда потом прийти — я приду, честное слово… Но сейчас мне очень надо…
Соллю самому стало противно — так жалобно и просительно прозвучали эти слова; Карвер же расцвёл, как букет под окном невесты:
— Ну, если так уж надо… Может быть, мы отпустим тебя, а?
Молодой человек с маленькими усиками изумился — Бонифору пришлось дважды подмигнуть ему, прежде чем он понял, что слова Карвера не более чем забава.
— Мне нужно встретиться, — беспомощно повторил Эгерт.
— Попроси, — серьёзно предложил Карвер. — Хорошо попроси. На колени стань… Умеешь?
Эгерт глядел на Карверовы сапоги — они хранили следы недавней чистки и ещё более недавней грязной лужи; к правой подошве пристало несколько гнилых соломинок.
— Что раздумываешь? — удивился Карвер. — Свиданьице — дело серьёзное… Она красива, Солль? Или просто потаскушка?
— Что я тебе сделал? — выдавил сквозь зубы Эгерт.
Вечерняя улица оживала, заполняясь смеющимися, танцующими, целующимися компаниями гуляк. Карвер приблизил лицо к самым глазам Эгерта. Насладился навернувшимися на них слезами, покачал головой:
— Ты трус, Солль… Какой же ты трус… — и добавил, ласково усмехаясь: — Господа, не надо его держать — он не убежит…
Бонифор и другой гуард неохотно выпустили Эгертовы локти. Карвер усмехнулся шире:
— Не плачь… Станешь на колени — отпустим тебя на свидание, так уж и быть… Ну?
На мостовой под ногами лежала ржавая половина подковы. Разве это первое унижение, подумал Эгерт. Разве не бывало хуже…
— Не станет, — убеждённо сказал молодой человек с усиками. — Мостовая грязная, штаны испачкает.
— Станет, — хохотнул Бонифор. — А штаны он уже испачкал, ему не привыкать…
Это последний раз, сказал себе Солль. Самый последний…
— Ну? — не выдержал Карвер. — Долго ждать ещё?
Распахнулись двери соседнего кабака, и удалая, пьяная, неудержимая компания выплеснулась на улицу, как шампанское из бутылочного горлышка. Кто-то схватил Эгерта за уши, намереваясь пылко поцеловать; краем глаза он успел заметить девицу, повисшую одновременно на Карвере и Бонифоре — и бешеный хоровод рванул Солля в сторону, увлёк прочь; в толпе мелькнуло обескураженное лицо с маленькими усиками — а Эгерт уже бежал, не чуя под собой ног, с непостижимой ловкостью лавируя между хмельными гуляками, одержимый одной только мыслью: Скиталец! Может быть, он ещё здесь…
Поздней ночью Солль вернулся во флигель — Лис испугался, увидев его искажённое отчаянием лицо. Встреча не состоялась, и у Эгерта оставался теперь один только день — День Премноголикования.
Эшафот перед зданием суда был готов в последнюю минуту — замешкались рабочие, любовно обшивавшие лобное место чёрным сукном. На сукне бесподобно смотрелись гирлянды свежих цветов — праздник всё-таки; деревянная плаха оказалась покрыта лаком и расписана, как барабан.
С раннего утра бродя по улицам и отупев от беспрерывного напряжённого вглядывания в лица, Солль не сразу понял, куда несёт его праздничная толпа; не желая идти на площадь, он ухитрился свернуть в боковой переулок — и снова угодил в человеческий поток, возбуждённый, пахнущий потом, вином и свежевыделанной кожей, поток, стремящийся к зданию суда, к эшафоту.
Ему никогда не случалось плавать против сильного течения в бурной реке, а то он обязательно узнал бы страх и отчаяние пловца, безжалостно сносимого к водопаду. Толпа несла его, как половодье несёт щепку, и движение её замедлилось только тогда, когда предвкушающие зрелище люди вылились на широкую площадь с уродливым сооружением в центре. На Эгерта поглядывали с завистью: эдакая дылда, не надо и на цыпочки вставать!
Он беспомощно оглянулся — головы, головы, головы, целое море движущихся голов, ему вспомнились цыплята, переполняющие корзину птичницы; все лица обращены были к эшафоту, все разговоры вертелись вокруг предстоящей казни; осуждённых, по слухам, было двое, оба лесные разбойники и виноваты в одинаковой мере, но одного, по традиции, помилуют — а кто будет этот счастливчик, решит жребий, решит прямо сейчас, на глазах у всех, ах, смотрите, смотрите, уже идут!
Заговорили барабаны — на помост поднялась процессия, возглавляемая городским судьёй. Нестарый ещё, худой и тщедушный, он был, по-видимому, источён какой-то болезнью, и тусклые глаза его терялись в складках многочисленных морщин — но походка и манера держать себя оставались величественными и полными гордыни.
Судью сопровождали писец и палач, похожие, как близнецы, только писец был облачён в невзрачное бесцветное одеяние, а палач радовал глаз малиновой, как летний закат, накидкой; первый вооружён был увешенным печатями свитком, второй держал в опущенной руке топор — так скромно, наивно и по-деревенски, как держит своё орудие крестьянин, собравшийся утром наколоть дровишек.