Шторм и штиль
Шрифт:
Вахтенный сделал большие глаза:
— Вы — мичман Запорожец? Бывший боцман?
— А вы откуда меня знаете? Я вас что-то не помню.
— Да как же! Тут вспоминают о вас… — И, заметив поблизости матроса с повязкой на рукаве, вахтенный крикнул: — Рассыльный! Беги доложи командиру, что его хочет видеть мичман Запорожец!
Вахтенный с любопытством смотрел на гостя.
— А ведь говорили же… говорили, что вы в морскую пехоту ушли?
— Было и такое, — невесело улыбнулся Федор Запорожец, — а теперь вот снова прибило к своему
Прибежал рассыльный и нарочито громко крикнул:
— Вахтенный! Пропусти мичмана к командиру! Федор Запорожец ступил на палубу, и, казалось, даже голова у него закружилась. Его корабль! Его родная палуба! Здесь все до последнего винтика — его!
А что же теперь?.. Теперь он пришел сюда как посторонний человек, как гость, может быть, и не желанный. Еще неизвестно, как примет его старший лейтенант.
Баглай встретил его стоя. Мгновенно окинул взглядом невысокую стройную фигуру мичмана, заметил новенькие ордена и, не скрывая своего волнения, сказал:
— Рад вас видеть, мичман. От души рад… Садитесь, пожалуйста. — И, крепко пожав руку Запорожца, вынул из ящика стола папиросы: — Курите.
— Нет, спасибо. В госпитале бросил.
— Ну, а я закурю… Рассказывайте…
— Можно рассказывать и долго и коротко, товарищ старший лейтенант. Всего хлебнул. Бои, ранения. Вот тут, — показал он на плечо, — фашисты на всю жизнь метку оставили. А сейчас в отпуске после госпиталя. К своему кораблю потянуло.
— К своему… — Баглай тепло улыбнулся… — Добре, добре… Но ведь мы расстались с вами при обстоятельствах не очень-то приятных… Что же привело вас сюда?
— Вы же знаете меня, товарищ старший лейтенант… Севастопольский мальчишка. Потом — десятилетка. Боцманская школа… И — вот этот корабль… А самое главное — с вами хочу плавать и воевать, товарищ старший лейтенант. Не думайте, я уже не тот, что был. Жизнь научила.
— Вижу.
Баглай походил молча по своей маленькой каюте — пять шагов вперед, пять назад. На корабле, независимо от того, большой он или такой маленький, как «охотник», учтен и рассчитан каждый клочок площади. Ничего лишнего. Единственное, что может каждый — повесить картину, портрет жены или любимой девушки. Может быть, эти личные вещи и вносят в суровый корабельный быт тепло домашнего уюта. У командира висела фотография жены и сына. Баглай минуту-другую постоял перед портретами и повернулся к Федору Запорожцу.
— Хорошо. Я тоже не возражаю против того, чтобы плавать с вами. Вы вовремя появились. Нашего теперешнего боцмана должны перевести на другое судно с повышением по службе… Только вот о чем я думаю. Вы уже и навоевались, и в госпитале належались, а наш «охотник» снова идет в бой, на высадку десанта.
— Я готов, товарищ старший лейтенант.
Как всегда перед боевой операцией, Баглай волновался. Знал, что его корабль, команда и сам он идут под
Через тридцать минут должны были прибыть десантники. А через час корабль отшвартуется, чтобы выйти на заданную точку и встретиться с другими кораблями.
Баглай вышел па палубу, негромко позвал:
— Товарищ боцман! — Он был уверен: в такое время Запорожец находится не во внутреннем помещении, а на палубе.
И в самом деле, мичман сразу же вынырнул из каких-то корабельных закоулков, держа в руках свернутый в бухту тонкий трос.
— Есть, боцман!
— Среди команды «больных» нет?
Мичман улыбнулся. «Больными» командир корабля называл тех, кто перед боевым походом вешает голову, теряет бодрость и душевное равновесие.
— Все, как один, здоровы, товарищ старший лейтенант. В кубрике под гитару песни поют… Осечки ни у кого не будет.
— Ну, это уж вы придумали — «песни», «под гитару»… — Баглай почувствовал, что успокаивается, разговаривая с боцманом. Он подумал: «Нет, я все же не ошибся, приняв его на корабль».
— А зачем трос?
— Так мы же десант будем высаживать!
— Ну и что?
— А плавать, ясное дело, не все умеют. Сухопутные в основном люди… Вот пусть и держатся за трос. Матросы говорят, что этот трос они за секунду до берега дотянут. Надо же помочь десантникам. Одно дело делаем. А то еще наглотаются воды, не сообразят куда и стрелять…
— Ну хорошо… Людей разместите в кубриках и на палубе, чтобы не было крена… А с тросом вы это здорово придумали. Спасибо.
Старший лейтенант Баглай остался один. Стоял, опершись руками на тугие леера и всматриваясь в морскую даль.
Вечерняя темнота постепенно сгущалась. Изморось понемногу редела. Это хорошо. На верхней палубе люди не будут мокнуть и мерзнуть. Ведь идти придется около пяти часов. За это время море, дождь да встречный ветер могут так измотать, что человек уже не в силах будет высадиться на берег и вести бой. Поэтому Баглай заранее приказал на случай дождя приготовить несколько больших брезентов, чтобы было чем укрыться.
А тем временем ветер разорвал уже кое-где тяжелые тучи, в серо-синеватых просветах замигали звездочки. Баглай поймал себя на том, что улыбается. Почему-то эти одинокие звездочки напомнили ему о сыне — трехлетнем Юре.
Однажды, выбрав свободный денек, что так редко случается у моряков, он вместе с женой и Юрой пошел в горы. Море для них — не новость, им живут, им дышат, о нем только и говорят. А вот в горах всей семьей еще не бывали ни разу. Вот и решил Баглай провести день среди скал и водопадов, среди могучих горных дубов, кленов и сосен. Вместе варили в чугунке кулеш, фотографировались. Потом карабкались на скалы («а ну, кто выше!») и не заметили, как наступил вечер.
Маленький Юра устал больше всех, но глаза его блестели от возбуждения, и когда Баглай поднял мальчика на руки, жена воскликнула: