Шторм
Шрифт:
Она потеет, потому что хочет очистить организм от ужаса, как от физической субстанции. Она хочет прогнать воспоминания об "Амфитрите" через поры, почувствовать, как они пощипывают кожу на ее руках, ногах и груди, перед тем как испариться в тяжелый воздух. Очиститься от того, что произошло, и уже чистой начать сегодня жизнь заново, во второй раз. Поэтому она сидит и позволяет поту – соленому, как морская вода, – сбегать ручейками по ее телу.
Правда, ей все равно зябко. Врач после беглого осмотра заявил, что от гипотермии она не травмирована, а только испытала переохлаждение, после чего отпустил
Из лечебницы Кейт прямиком отправилась к Бронах, где долгое время только и делала, что обнимала то тетушку, то сына. Все это происходило в молчании. Одно из качеств, особо ценимых Кейт в родственнице, заключалось как раз в этом. Тетушка прекрасно знала, что, когда племяннице потребуется выговориться, она заговорит сама, и не цеплялась к ней с миллионом вопросов, что, будь он там, непременно сделал бы Дэвид. Ну а Лео, тот вовсе не знает о несчастье с паромом и просто радуется возращению мамы после двухнедельного отсутствия. Правда, целуя ее, он все же замечает, что нынче от нее как-то чудно пахнет. Еще бы не пахло, после того как ей довелось столько времени отмокать в Северном море.
Она оставила Лео с Бронах, потому что хочет побыть наедине с собой и всем произошедшим.
Единственный, кому она позвонила, это Синклер. Она оставила для него простое короткое сообщение, а потом отключила телефон в своей спальне. Она слышит, как в квартире звонят другие параллельные телефоны и собственный голос, когда автоответчик предлагает оставить сообщение. Говорить сейчас ей не хочется ни с кем. А единственное, чего хочется, – побыть одной, чтобы изгнать терзающих сознание демонов.
Она подносит правую руку к лицу и лижет гладкую кожу с внутренней стороны запястья, гадая, может ли ощутить вкус борьбы за выживание. Ощущается прежде всего вкус алкоголя: вместе с потом выходит похмелье, а там, глядишь, выделится и что-нибудь еще. Теплый переизбыток страха или холодный призвук плавающих трупов.
Но вкуса всего этого она не ощущает.
Вчера в это самое время, до того как паром покинул Берген и направился в длинный путь обратно в Абердин, Кейт знала, кто она и что делает со своей жизнью. Она знала, во что верит и каковы ее принципы. Все ее существование поддерживалось аккуратным решетчатым каркасом, бывшим когда-то феноменально прочным и тревожно хрупким. Почти как само человеческое тело.
А потом Северное море раздробило эту решетку на тысячу крохотных кусочков и швырнуло в волны, как ту женщину на трапе.
Кейт никогда не предполагала, что с ней может произойти что-то подобное. Несчастья, катастрофы – это случается с другими. Конечно, Бог свидетель, за время службы в полиции на ее долю выпало немало испытаний, но ей всегда удавалось с этим справляться. Даже тогда, когда часы судьбы, казалось, отсчитывали ее последние мгновения, она ухитрялась найти выход
В настоящий момент единственная точка отсчета для Кейт – "Амфитрита". Это единственное в ее жизни, что ощущается реальным. Более реальным, чем сработанное в Бангладеш покрывало на кровати и фотографии на стене. Более реальным, чем ее работа в полиции округа Грампиан. И в настоящий момент, хотя это даже трудно себе представить, более реальным, чем Лео.
Это ее жизнь. Куда бы она ни повернулась, "Амфитрита" повсюду – огромная, обволакивающая, ощутимая, но непостижимая. И эта непостижимость выводит Кейт из себя.
Кейт утратила свое прошлое и не представляет себе будущего. Сохранился лишь один обрывок утраченного – понимание того, что она не сможет выползти из-под этой тени и возобновить свою жизнь, пока не разберется с тем, что произошло на "Амфитрите".
Это всего лишь ванна. В своей жизни она принимала ванну тысячи раз. Ванна не может никому повредить.
В ее мозгу схлестнулись логика и эмоции. Ее одолевает страх погружения, страх, о существовании которого Кейт даже не подозревала, пока не вошла в ванную комнату и ужас перед перспективой оказаться в воде не скрутил узлом ее желудок.
Она тянется к крану с горячей водой и медленно поворачивает его. Кран булькает и выпускает тонкую струйку. Костяшки ее пальцев белеют от напряжения.
Струйка. Это все. Тонкая, деликатная струйка. С этим она может справиться. Но если повернуть кран еще, вода хлынет оттуда бурлящим, яростным потоком.
Кран кашляет, и Кейт отскакивает. Он кашляет снова, и струйка возобновляется. Ее сердце едва не выскакивает из груди.
У Кейт уходит десять минут, чтобы наполнить ванну наполовину, и еще пять, пока поверхность не становится идеально неподвижной. Эмаль окрашивает воду в зеленый цвет.
Пар вьется над поверхностью ленивыми спиральками.
Кейт ежится. Холод по-прежнему с ней. Даже внутри нее. Словно микроволна наоборот – не согревающая, а морозящая весь организм, изнутри наружу.
Она смотрит на себя в зеркале. Аккуратный нос, большой рот, карие глаза, форма лица ближе к квадратной. На подбородке ямочка.
Ее брови экстравагантными дугами опускаются к крыльям носа, волосы, ниспадая по обе стороны, обрамляют лицо. Отбросив со лба свалявшуюся прядь, она открывает взору рубец, под самой линией волос. Еще один рубец остался у нее на правой щеке, а на животе багровеет треугольник шрамов. Кейт пытается поднять ногу, но ступня почему-то становится невероятно тяжелой.
Абсурд – голая женщина в собственной ванной комнате, замерзающая в облаках пара и прикованная к месту страхом.
Осторожно, старясь не поскользнуться, Кейт берется за край ванны и медленно перекидывает через него ногу, недоверчиво наблюдая за затаившейся, коварной и злобной (в этом она уверена) поверхностью.
Кончик ее большого пальца касается воды, тревожа поверхностное натяжение.
Нет, это ей не под силу. Она не может заставить себя погрузиться в воду. Даже окунуть палец!