Шторм
Шрифт:
– Умираю от голода. И от жары. Сделайте милость, откройте окно.
Фрэнк встает и подходит к окну.
– Вас не покормили завтраком? – спрашивает он, возясь с задвижкой.
– Тогда не хотелось. А теперь я проголодался. Правда, придется ждать ланча.
Паркер роняет слова медленно и тяжело.
Оконная задвижка раздраженно скрипит, но поддается. Фрэнк распахивает окно до предела, возвращается к кровати и, сняв пиджак, вешает его на спинку стула. Становятся видны могучие предплечья настоящего моряка, человека, десятилетиями крутившего
– Кристиан, я пришел сюда, чтобы расспросить вас о случившемся на борту "Амфитриты". Понятно, что вам этот разговор удовольствия не доставит, но мне необходимо узнать о событиях той ночи все, что вы сможете вспомнить. Наша беседа будет записываться. У вас нет возражений?
Паркер пожимает плечами. Фрэнк достает из кармана портативный кассетный диктофон, кладет его на прикроватную тумбочку и включает. Зажигается красный индикатор записи.
– Что вы помните, Кристиан? О той ночи?
– Я помню, как свалился в воду. Она была холодная. Обалдеть, до чего она была холодная.
– А потом?
– Ничего.
– А перед этим?
Паркер молчит. Фрэнк подсказывает ему:
– Вы помните что-нибудь из происходившего до вашего падения?
Паркер кивает.
– Дайте мне пару секунд, ладно?
– Конечно.
Из коридора за дверью доносится поскрипывание резиновых подошв обуви и приглушенное звяканье тележки.
Паркер прокашливается.
– Была бомба.
– Бомба? Вы уверены?
– На все сто.
Бомба. Фрэнк, в том или ином качестве, был связан с морским делом добрых сорок лет, но отроду не слышал, чтобы кто-то закладывал бомбу в паром. Перво-наперво ему приходит в голову, что Паркер бредит или что-то перепутал, однако тот выглядит находящимся в здравом уме и трезвой памяти. Речь немного замедленная, но с головой у него, похоже, все в порядке.
– Что произошло? Начните с самого начала.
Паркер рассказывает Фрэнку обо всех событиях на мостике, имевших место перед полуночью, когда он только-только заступил на четырехчасовую ночную вахту, самую утомительную смену. Капитан Саттон – Эдди Кремень – собрал их на мостике и сообщил, что на борту находится бомба. Второй помощник Гартоуэн остановил паром, переведя машину на холостой ход, а он, третий помощник Паркер, поднял по авралу палубных матросов. Пассажирам остановку судна объяснили тем, что на винт намоталась рыбацкая сеть. Работы, проводившиеся на автомобильной палубе, контролировались четырьмя камерами – носовой, кормовой, левого и правого борта. Продублированные на мостике индикаторы механизмов открывания и закрывания носовых ворот, как и положено, изменили цвет с зеленого на красный при их открытии и снова на зеленый после закрытия.
– А когда капитан Саттон закончил, он снова вернулся на мостик?
– Ага.
– Как он выглядел?
– Потрясенным.
– Это и неудивительно. Если бы та бомба взорвалась, когда они передвигали фургон, и от него, и от матросов остались бы лишь кровавые ошметки.
– Ага. Когда дело было сделано и
– А откуда он вообще узнал о бомбе?
– Не знаю. Должно быть, получил предупреждение.
– По радио?
– Наверное.
– Но из радиорубки об этом не докладывали?
– Спаркс? Если и докладывал, то не мне. Я ничего такого не слышал.
Фрэнк почесывает лодыжку. Лента безжалостно крутится вперед.
– Тут есть кое-что странное. Вы сказали, что была бомба.
– Ага.
– Но капитан Саттон и палубные матросы сбросили машину с бомбой в море.
– Ага.
– Значит, на борту бомбы больше не было.
– Так я и подумал. Поначалу.
– Что вы имеете в виду, говоря "поначалу"?
– Как и все, я решил, что опасность миновала. Потом вдруг раздались два мощных удара. С них-то все и началось.
– Удары? Похожие на взрывы?
– Ага. Именно на взрывы. Весь корпус тряхануло. Реверберация ощущалась на мостике.
– Но первый сигнал о помощи был подан в двенадцать минут второго. А фургон, как вы говорили, был сброшен за борт вскоре после полуночи.
– Ага. Мы выбросили машину и решили, что опасность миновала. Снова запустили двигатели на крейсерскую скорость и перестали об этом думать. Потом дело запахло штормом, и нам пришлось слегка сбросить скорость.
– Какова была сила шторма? По Бофору семь, восемь?
Семь баллов, это вполне терпимо, скорость ветра 28-33 узла с высокими волнами. При восьми баллах шквалистый ветер достигает порывами 34-40 узлов, волны вскипают пеной.
– Что-то вроде этого. Мне доводилось бывать в переделках и похуже. Однажды, у побережья Фразербурга, на нас налетел шторм в одиннадцать баллов. Но пассажирам пришлось бы хреново и при семи.
– Насколько вы снизили скорость?
– На два или три узла. Кажется, с семнадцати до пятнадцати.
– Значит, с учетом остановки вы выбивались из графика.
– Ага. Капитан прикидывал, насколько мы прибудем позже, чем по расписанию.
– И что у него выходило?
– Он сказал, опаздываем на час. Но, по-моему, в его расчеты вкралась ошибка. Неверная оценка расстояния или что-то еще. Начать с того, что до остановки мы выигрывали полчаса.
Паркер смотрит на Фрэнка. Есть что-то в его голосе, его манере, наводящее Фрэнка на догадку о том, что он хочет донести до него какую-то мысль.
– Но ведь рассчитать это, с учетом всех поправок, было не так уж сложно.
– Не сложно.
– Совсем не сложно.
Получалось, что капитан вернулся из трюма потрясенным настолько, что запутался в расчетах. Потрясенным настолько, чтобы сделать – или не сделать – что именно?
– Это была не единственная оплошность, которую он допустил?
– Этого я вам не скажу.
Да скажет он, куда денется. Паркер сам хочет выложить эту информацию, но так, чтобы потом иметь право говорить, что Фрэнк из него жилы тянул, а на блюдечке он ему ничего не преподнес.