Шторм
Шрифт:
— Что выдумывать?
— Да слышала я одну историю… но лучше, наверное, ее не рассказывать… может, обсудим издательский план?
— Нет, теперь вы просто обязаны рассказать эту историю, а потом начнем заседание — иначе все только и будут об этом думать, — сказал Гудстейн.
— Да, хуже всего, когда человек заявляет, что знает что-то интересное, а потом отказывается рассказать, — добавил Берг.
— Ну ладно, — сдалась Сесселья. — Я слышала, что Петера Хёга недавно приглашали на ужин к самой королеве, в Амалиенборг. Там же оказался и один из участников нашей встречи, издатель Томас Ф. Королева периодически устраивает подобные приемы для представителей различных отраслей, один раз это были специалисты из рыболовной промышленности, потом — из СМИ, ну и так далее, сельское хозяйство, торговля… ну, в общем, вы поняли… А на этот раз пригласили человек десять из книжной отрасли: пару писателей, пару издателей, пару критиков и, насколько я знаю, профессора литературы. Все, конечно, ужасно волновались из-за строгого этикета, который надо соблюдать на королевском приеме; одежда должна быть безукоризненной, мужчины по меньшей мере в смокингах, но лучше во фраках, ботинки должны быть начищены так, чтобы в них можно было смотреться, а еще же все эти приборы и фужеры, когда можно пить
По аудитории пронесся тихий смех и шум; многие развеселились и принялись гадать, что бы он сделал с супом и пудингом, а потом наконец перешли к повестке дня — подводя итоги, исполнительный директор сказал, что дискуссия была чрезвычайно информативной и полезной, и попросил всех осмыслить услышанное и высказать свои соображения.
КУДДИ
Шторм хотел пить пиво постоянно. И похоже, считал это вполне естественным. Ну ладно, мне тоже вечно хотелось пива, но я же старался хоть иногда быть трезвым. Мне казалось, что именно так и нужно. Человек должен стараться не сбиться с пути. Хотя едва ли можно сказать, что мне это удавалось. Например, по сравнению со всеми этими студентами. Со всей этой братией, которая усердно училась, получала образование, сдавала экзамены, а потом могла ехать домой, где их ждала хорошая работа и высокая зарплата, и я знал, что уже через несколько лет они заживут в отличных квартирах, а сам я буду ютиться где-то в рыбачьей хижине, а все мои пожитки уместятся в вещевом мешке.
Ну да я не унываю, отправился вот за границу, думал попытаться как-то устроить свою жизнь, начать учиться и все такое, не Всем, конечно, университеты кончать, кому-то надо изучать производство молока, например; сам я уже почти решил поступать в садоводческое училище, это по мне, да и работа интересная, мой бывший свояк его заканчивал, а теперь работает в теплице, грибы выращивает, помидоры, еще что-то — и вполне преуспел.
А Шторм, тот вечно хотел пива. Я заметил, что ни о чем другом он вообще не думает. Он никогда не заговаривал про жизненные цели. О правильном пути. На самом деле нам суждено было оказаться в одной лодке, способностями к учебе мы оба не отличались, университетов не кончали, часто сидели без работы, — в этом мы были схожи, так что неудивительно, что мы стали приятелями и держались вместе. Общего, однако, у нас было не так уж много. Жил он, конечно, сильно лучше, квартирка у него была стильная, мягкая мебель, техника, картины на стенах, дети играют, пахнет едой, все чистенько и аккуратненько, более того, я несколько раз даже заставал его с пылесосом в руках. Конечно же у него жена отличная, я не понимаю, почему некоторым так везет, она о нем заботилась постоянно. Но об этом я никогда не заговаривал; о том, что у него все так хорошо, а мне приходится торчать одному в комнатушке, просто заваленной грязными носками. Нет, Шторм, можно сказать, был какой-то возвышенный. Это меня несколько смущало. Понимаешь, все эти ребята из университета казались такими возвышенным и одаренными, потому я с ними и не общался, или они со мной, это как посмотреть; мы только иногда встречались на исландских вечеринках, но не более того, в гости к ним я не ходил. А со Штормом было иначе. С другой стороны, я не всегда его понимал. Он постоянно рассказывал свои истории, они были удивительные и неправдоподобные, но очень длинные и странные, без начала и конца, к тому же он слушал какую-то странную музыку, а популярной никогда не интересовался. «Выключи эту дрянь!» — говорил он всякий раз, когда мне хотелось послушать какие-нибудь новинки. Но не только я не мог его раскусить, — насколько я знаю, университетские, большинство из них, тоже Шторма не понимают, многие его не выносят, даже считают снобом, некоторые говорят, что он опасен, и он, очевидно, с ними не церемонится, хотя со мной обычно любезен. Может, ему нужно было поучиться, думаю, у него бы получилось. Но что мне о нем известно? Ничего. Совершенно честно признаю, что совсем не разобрался в Шторме. Хотя и частенько пью с ним пиво.
ШТОРМ
Как приятно, когда у тебя есть друг, родственная душа. Сигурбьёрн как раз и был таким человеком. Ему, конечно, опостылело торчать одному в этом общежитии, там же скука дикая и тоска смертная, он там никого не знает, и ничего общего у него с ними нет; у них все faelles [10] — общая кухня, которая ему не по душе, по утрам Сигурбьёрн всегда был угрюм, крайне высокомерен и консервативен, выходил из себя, если не мог позавтракать в одиночестве и выполнить другие незамысловатые утренние ритуалы; ему главное было одному посидеть с чашкой нескафе и парой тостов с ветчиной, чтобы свой свет и свое место за столом; пока он ел один тост, другой держал над электрическим чайником, чтобы не остыл, — извращение, конечно, но люди ведь имеют право потешить свою экстравагантность? — как он говорил сам, «чувак, у каждого должны быть свои прихоти» — ему не нравилось, что приходится по-датски здороваться со всеми этими бодрыми ранними птахами, обсуждать какую-то ерунду, которая рано утром его просто не интересует, двигаться, чтобы кто-то сел, хуже всего, когда он сам не мог сесть на свое место, не мог подогреть свой тост на чайнике, потому что им пользовался кто-то другой. А все эти общительные датчане, конечно, вообще не понимают экстравагантности и прихоти нашего человека, им действовало на нервы, что исландец ставит себя выше других; Сигурбьёрн слышал подобные комментарии на вечеринках, которые регулярно устраивали, чтобы встряхнуть группу. Покупали ящик-другой пива с распродажи в какой-то low down [11] пивоварне на Фюне, пили и отмечали выпитое черточкой на листе бумаги, а потом пять черточек перечеркивали косой чертой, и наш человек, конечно, сбегал от остальных, ссылаясь на отсутствие времени, он единственный не напивался вдрызг и не пускался в пьяные откровения, когда другие уже изрыгали свои чувства и выпивку, и тотчас заходила речь о том, как этот исландец немногословен по утрам, и все были согласны, что есть проблемы, которые нужно обсуждать, —
10
Общее (датск.)
11
Третьесортной (англ.)
Ну так вот, я начал о нем заботиться, малый был близок мне по духу, в чем-то, конечно, маменькин сынок, слишком долго жил с ней, ему уже перевалило за тридцать, а он еще ни разу не жил с женщиной, только с мамой, которая очень много для него значила, он даже любил ее цитировать, но многие замечательные люди были мамиными любимчиками, простим им это, — вот, например, Элвис Пресли, нужно признать. Я стал приглашать его к нам на выходные, чтобы он не сидел в своей проклятой школе, грустный и одинокий, а он, разумеется, принимал все мои приглашения, приходил по пятницам прямо после занятий и сидел до вечера воскресенья, спал в комнате для гостей, я угощал его пивом, и он ел с нами, смотрел телевизор и радовался тому, что находится дома, среди людей. И нам нравилась его компания, потому что малый был воспитанный, благодарный и веселый, к тому же с удовольствием меня слушал, он внимал всему умному, и если ему что-то нравилось, он искренне и заразительно смеялся, и я раскрылся рядом с ним, он как будто открыл мне мой ум, заставлял вспоминать то одно, то другое, такие вещи, которые никак нельзя забывать.
Он гостил у нас по выходным ни много ни мало три или четыре года. Выходит, мы демонстрировали свое радушие на протяжении примерно 150–200 выходных, прямо-таки усыновили его, взяли под опеку, на воспитание, — у него и своя комната была, гостевая, дети даже стали называть ее комнатой Бьёсси, — не сомневаюсь, что это помогало ему учиться и вообще было полезно для душевного здоровья, иначе бы он не выдержал, свихнулся, если бы не мог ходить к нам, как в родительский дом, всегда, постоянно и неизменно. И я, естественно, ожидал, что он будет за это благодарен и при случае более чем охотно вознаградит за помощь…
СИГУРБЬЁРН ЭЙНАРССОН
После того, как я провел несколько выходных в гостях у Эйвинда и Стеффы, мне стало казаться, будто я познакомился не только с ними, но и с массой других людей, которых Шторм повстречал на своем жизненном пути. Он, конечно, много рассказывал о семье, особенно о Халли Хёррикейне, тот ведь был ему вроде как отчим, жил с его мамой после того, как она помешалась и находилась в постоянном опьянении от валиума, — но иногда я пытался замять разговор о Халли, поскольку чувствовал, как Шторм его ненавидит, ведь этот тип был пьяницей и преступником, он растратил все мамино имущество и превратил детство Шторма в сплошной кошмар; иногда после рассказа о Хёррикейне в комнате на некоторое время повисала тяжелая тишина, хотя Шторм забавно пародировал этого психа, в умеренных дозах послушать можно.
А еще я заочно познакомился с лучшими друзьями его детства. «Маленький контрреволюционный союз» — Шторм мог почти бесконечно рассказывать про Хрольва, Ислейва, Солмунда и Колбейна или их пародировать, и я в точности знал, как они выглядели и говорили, что думали; их достоинства, их недостатки, все их тайны и даже извращения. Оставалось только, чтобы наши пути пересеклись, чтобы мы встретились где-нибудь на дне рождения, в конторе или в автосалоне, в пабе или даже за стаканчиком, и после того, как мы представимся друг другу, главное, ни в коем случае не показать, что я знаю о них почти все, что легко бы мог их поправить, случись им запутаться в фактах собственной жизни; они же едва запомнят, как меня зовут.
Что же у них было общего? Ну, прежде всего, пожалуй, определенное честолюбие, а еще то, что они видели себя военными журналистами. Верили, что им доведется стать участниками важных событий, каких-то сражений, что они окажутся на передовой, а потом расскажут об этом в статьях и книгах.
У Шторма было много книг, написанных военными корреспондентами. Прежде всего американскими. Например, только Хантера С. Томпсона книги четыре или пять. «Интересный автор?» — поинтересовался я, сходив несколько раз с одной из них в туалет и насмеявшись до умопомрачения, — она называлась «Fear and Lothing in Las Vegas» [12] . Но сам Шторм не особо им восторгался. Книжку купил, потому что друзья посоветовали, в основном Хрольв и Ислейв. Томпсон был их кумиром. Напившись, они превращались в него. А между этими превращениями мыли где-то полы. Подрабатывали ночными сторожами. Вероятно, собирались писать по ночам, ночные вахты — это ведь мечта пишущего человека, ночью ведь ничего не происходит, город спит, в омуте городского сна нет ничего интересного.
12
«Страх и ненависть в Лас-Вегасе» (англ.)
Иногда Шторму приходилось их хвалить. У них вроде как были способности, у Колбейна, например, «ай-кью [13] , как у среднего гроссмейстера, только он такой же чокнутый, как Бобби Фишер». А Солмунд, он уже был гением, когда пришел в исландскую журналистику, другого такого таланта на страницах исландских газет не бывало, «но потом он спился, стал алкоголиком с таким сильным инстинктом саморазрушения, что вообще ничего больше не мог сделать. И попросту вылетел с работы». Эти двое, Колбейн с Солмундом, были намного старше Шторма. А вот Хрольв, тот был его ровесником и другом детства, и Шторм мог потешаться над ним до бесконечности. «Знаешь, почему он бросил гимназию и не пошел, как собирался, учиться на журналиста? Потому что где-то вычитал, будто все лучшие представители этой братии были самоучками! Вот еще фразочка: „только автодидакты по-настоящему образованные люди, других лишь учили“. Хрольв годами руководствовался этой мыслью. И знаешь, кем он работает сейчас? Ночным сторожем в университетском кинотеатре! Ха-ха-ха…»
13
Коэффициент интеллекта (англ. IQ)