Штрафбат

Володарский Эдуард Яковлевич

— Ур-р-а-а-а! — исступленно орал Твердохлебов и подбросил вверх сына.

И вся площадь, казавшаяся необъятной, дружно ревела:

— Ур-р-ра-а!!

Едва рассвело, а у блиндажа уже топталась очередь штрафников. Перед входом стояли две большие фляги со спиртом, рядом с ними возвышались Твердохлебов, Родянский, Баукин, Глымов. Двое солдат принимали из рук штрафников пустые алюминиевые кружки, наливали, приподняв флягу, спирт и передавали Баукину. Тот подносил кружку к

носу, нюхал, слегка морщился, говорил:

— Чистейший ректификат… Пей, боец, — и протягивал кружку штрафнику.

Пока тот пил медленными глотками, уже наполняли кружку следующему. Ее принимал Максим Родянский, передавал со словами:

— Взбодрись.

Наполнили уже третью кружку и отдали ее Федору Баукину, и тот протянул ее бойцу:

— Чтоб в атаку с песней!

Очередь топталась, нервничала, задние тянули шеи, чтобы увидеть, как пьют.

— Ну, че так медленно-то? До вечера маяться будем?

— Ох и пьет, ох и пьет, быдто мед глотает…

— По скольку наливают-то?

— До краев…

— Тут, поди, пол-литра влезет… — Штрафник разглядывал кружку. — Точно пол-литра влезет…

— Раз пошли на дело я и Рабинович, — тихо запел другой штрафник, — Рабинович выпить захотел. Почему не выпить бедному еврею, если у еврея нету дел…

А кружка неспешно выпивалась до дна, раздавались лошадиное фырканье, вздохи и выдохи, удовлетворенные голоса:

— Хорош ректификат… хор-ро-ош…

— Ох, покатилась душа в рай, а ноги в милицию!

— Ох, славяне, быдто Христос по душе босиком прошел… ох и благодать…

— Ты, паря, выпил и отходи, не топчись тут, по второй не нальют.

— Ты до краев лей, до краев, как всем! Я что тебе, рыжий?

— Кому первая чарка, а кому первая палка!

— Досыта не наедаемся, зато допьяна напиваемся!

— Зачал Мирошка пить понемножку!

— Вечно весел, вечно пьян ее величества улан!

— Умница в артиллерии, щеголь в кавалерии, отчаянный во флоте и пьяница в пехоте!

— Пить да жрать есть кому — воевать некому!

— Эк, сказанул! Да я теперича фрица голыми руками задушу! Кадыки зубами рвать буду!

Первую флягу опорожнили, открыли вторую. Очередь значительно уменьшилась, но оставшиеся волновались — хватит ли спирта? Стоял галдеж, после шуток толпа взрывалась смехом.

Те, кто уже выпил, расходились, закусывая горбушкой хлеба, луковицей, соленым огурцом, яблоком, и глаза у штрафников веселели, светились хмельным блеском бесшабашно и отчаянно.

Твердохлебов посмотрел на часы, проговорил:

— Через пять минут артподготовка начнется.

Медленно наступало утро. Таял седой предрассветный туман над полем. Твердохлебов не отрываясь смотрел на быстро бегущую секундную стрелку.

В окопах было тесно — штрафники прижимались к стенам, тянули шеи, стараясь разглядеть на горизонте немецкую

линию обороны. Смотрели на поле и ротные командиры, прикидывали что-то, косились на штрафников, теснившихся рядом. А над окопами высилась фигура Твердохлебова — он глаз не сводил с секундной стрелки, шевелил губами, словно считал.

И вот словно шелест послышался далеко за спинами штрафников, заполнил небо, и следом за ним катился гул, и вдруг, задрав головы, все увидели ряды хвостатых комет, скользивших в мутном рассветном небе. И сразу же впереди рвануло так, что, казалось, испуганно присела земля. И стена черных взрывов выросла на горизонте, там, где была немецкая линия обороны. И тут же новый шелест и грохот — снова ряды комет с хвостами из белого пламени промелькнули над головами штрафников, и вновь взметнулась стена взрывов — ухнуло так, что у многих в ушах заложило.

— Во дают «катюши»! Немец костей не соберет!

— Ну, крошат, мать их за ногу! От души дают, от души!

Следом, заглушая шелест «катюш», гулко громыхнули артиллерийские батареи, и все смешалось — грохот стоял невообразимый. Штрафники приседали на дно окопов, зажимали уши руками. И только Твердохлебов монументом стоял на бруствере, смотрел вдаль, через поле, которое предстояло ему пересечь со своими штрафными солдатами…

Канонаде, казалось, не будет конца. Твердохлебов спрыгнул в окоп, стал пробираться по ходу сообщения, натыкаясь на сидящих на корточках штрафников, оглохших и притихших. Твердохлебов хлопал их по плечам, говорил отрывисто:

— Вам для чего каски выдали? На головы надеть немедленно! И не трусь! Разом пойдем — одолеем. Там, поди, и фрицев живых не осталось — слышь, как долбают! Там небось сплошное крошево! Артиллерия — бог войны!

…А в тылу штрафников выдвигался на свои позиции заградотряд. Солдаты НКВД катили вперед станковые пулеметы, несли ящики с пулеметными лентами. Быстро рыли неглубокие окопчики, через десять — пятнадцать метров устанавливали пулеметы, заправляли ленты в пулеметные затворы, залегали цепью, устраивались поудобнее. Два капитана указывали, кому и где занимать позицию. Форма на особистах была почти новенькая, ладно пригнанная, и лица сытые, уверенные.

И если посмотреть сверху, то было отчетливо видно, как заградотряд подковой охватил позиции штрафников.

Артподготовка кончилась так же внезапно, как и началась. С тихим шорохом осыпалась со стен окопов земля. Твердохлебов отряхнулся, одним прыжком перемахнул бруствер, встал во весь рост, крикнул протяжно:

— Сыны отечества! Вперед! За родину! — и быстро пошел от окопов, все ускоряя шаг.

Вторым выбрался из окопов Максим Родянский, закричал:

— За родину-у-у! Пошли, братцы, пошли! Забыли, как в Гражданскую в атаки ходили?!