Штрафбат
Шрифт:
— Я тебе мозги вправлю! — пообещал Харченко. — Смотри, загремишь у меня на Колыму.
— Не думаю, что на Колыме хуже, чем здесь, — огрызнулся Твердохлебов.
— Здесь смерть быстрая, а на Колыме медленная. Чуешь разницу, Твердохлебов?
— Чую… — кивнул Твердохлебов.
— Рапорт напишешь, — сказал генерал Лыков. — Объяснишь, что и как.
— Уже написал. — Твердохлебов положил на стол перед генералом бумагу.
Генерал взял бумагу, пробежал
— Ладно, забыли. Что еще у тебя, Василь Степаныч?
— Вторые сутки горячую еду не подвозят, — сказал Твердохлебов.
— Всем задерживают, не один ты такой несчастный, — поморщился генерал. — Потерпите. Сухой паек используйте.
— Да его у нас отродясь не было, — чуть улыбнулся Твердохлебов.
— Что еще у тебя?
Твердохлебов достал из внутреннего кармана телогрейки лист, сложенный вчетверо, исписанный неровными строчками, развернул и положил на стол.
— Что это? — спросил Лыков, беря бумагу.
— Список бойцов штрафного батальона, дела которых рекомендую пересмотреть и вернуть в действующую армию в прежних званиях… которые в бою вели себя достойно и, можно сказать, кровью искупили свою вину перед родиной, — проговорил Твердохлебов.
— Да ты садись, комбат, садись, чего стоять-то? — сказал Телятников.
Твердохлебов присел за стол.
— Что-то быстро они у тебя вину искупили! — усмехнулся Харченко.
Генерал Лыков прочитал список, покачал головой: — Щедрый ты мужик, Твердохлебов… — Лыков взял карандаш, вновь пробежал список глазами, спросил: — Вот, к примеру, Дронский Семен Яковлевич. Кто такой? Я имею в виду, статья какая?
— Пятьдесят восьмая, пункты А, Б и В.
— Ого! — вновь усмехнулся майор Харченко. — Полный букет!
— До ареста в тридцать восьмом был командиром полка, — продолжил Твердохлебов, словно не слышал реплики Харченко.
— Ну, и что? — спросил Харченко. — Обратно командиром полка его порекомендуешь?
— В бою проявил себя отлично. Жизни не жалел. Ранен в грудь и руку, — упорно продолжал Твердохлебов.
— Хорошо, — сказал Лыков. — Передам в штаб Рокоссовского. Ну, а вот этот… Глымов Антип Петрович… статьи сто четырнадцатая, сто восемьдесят первая и вторая… Это что за статьи? — Лыков посмотрел на Харченко.
— Вооруженный разбой, бандитизм, хищение государственной собственности в особо крупных размерах, убийство, — усмехаясь, пояснил майор. — Черт подери, кто его только из лагеря выпустил?
— Назначен мною командиром роты. В бою вел себя геройски, — стоял на своем Твердохлебов. —
— Много подорвалось-то? — спросил Телятников.
— Больше сотни. Люди легли, и я не мог поднять их в атаку. Глымов поднял и первым шел по минному полю.
— И не подорвался? — недоверчиво спросил Лыков.
— Живой, — ухмыльнулся Твердохлебов.
— Вот судьба-индейка! — улыбнулся Телятников.
— Н-да-а, судьба… — протянул генерал Лыков, и карандаш решительно вычеркнул фамилию Глымова из списка. — Такому человека убить, что раз плюнуть. И ты это должен знать, Твердохлебов. Такие не перевоспитываются. Дай ему волю — опять грабить и убивать пойдет. Кто там у нас следующий? Кожушанный Сергей Остапович… Статья сто восемьдесят первая, сто девяносто третья и девяносто вторая…
— Та же песня, — сказал майор Харченко. — Разбой, бандитизм, убийство…
— Ну что ж… — Рука Лыкова уверенно вычеркнула фамилию Кожушанного. — Та-ак… Муранов Виктор Анд-реич, статья пятьдесят восьмая.
— До ареста в тридцать седьмом был членом парткома Харьковского тракторного завода, — снова начал Твердохлебов.
— Хватит, заранее знаю, что ты скажешь, — прервал его генерал. — Ладно, отправим в штаб Рокоссовского — пусть они выносят окончательное решение.
— Окончательное решение будет выносить коллегия НКВД, — вставил майор Харченко.
— Воробьев, Иконников… Бартенев… Бредихин… Бергман… Какой Бергман? — поднял Лыков глаза на Твердохлебова.
— Не знаете, кто такой Бергман, товарищ генерал? — весело спросил майор Харченко. — Еврей!
И все засмеялись. Твердохлебов, насупившись, молчал.
— Ладно, уважим Бергмана, — отсмеявшись, сказал Лыков.
— Бергман убит, — сказал Твердохлебов. — Погиб в рукопашной в немецких окопах. Дрался геройски…
— Ну тебя к чертям, Василь Степаныч, зачем мертвых-то в список включать?
— Чтобы посмертно реабилитировали.
— Да ему теперь до фонаря, реабилитируют его или нет, — поморщился майор Харченко.
— Ему — да, а его родственникам — нет. Дочь у него взрослая… жена… мать с отцом — старики. Они ведь даже карточек продовольственных не получают.
— Ладно, будем ходатайствовать о посмертной реабилитации, — кивнул Лыков.
— Много у тебя этих Бергманов в списке? — усмехаясь, спросил майор Харченко.
— Четверо…
— Какой длинный список накатал, Василь Степаныч, черт-те что! До ночи разбирать будем, что ли? У меня по дивизии других дел мало?