Штрафники
Шрифт:
В кафе Жак казался мне крошечным, "метр с кепкой", вблизи этого ощущения не было. Мясистые нос, губы. Лицо, видно, отцовское, - будто растянуто острыми скулами, колесо, а не лицо - ширь ты российская.. Жесты энергичные. Не минуты покоя.
– Пошли!
Забрались в зеленый "ситроен" Жака.Через четверть часа подкатили к Нотр-Дам, в сумерках, показалось, еще более таинственный. Бросили в переулке машину. Двинулись туда, куда помчался, впереди всех, Жак. Обошли Нотр-Дам, взглянули с глухой "спины", там парк.
– Сюда туристы не ходят, - сказала Лола и засмеялась, поняв, видно, что начала, как заправский гид, выискивать достоинства "своего Парижа", еще не дойдя до него.
– Я спросил, как вам тут, Лора,
– Она мне не чужая, Савелий. Она мне на душу легла, - как родная, как будто я домой наконец вернулась, словно жила здесь в прошлой жизни. Добрая, теплая, чудесная страна из сказок Шарля Перро, с замками, башенками, с цветами и черепичными крышами. А какие тут пригороды! Во ле Виконт много красивее Версаля... По чести, Савелий, жить здесь уютно и празднично, люди добрые и веселые, - я и сама такая, всю жизнь хохочу. Нет здесь злости и агрессии, разлитых в воздухе, от которых я так устала в России, когда надо себя зажимать в кулак, выходя из дома, каждую минуту ожидая грубости, пьяного нападения, чужой злобы и зависти. Внешность у меня европейская, но с юга Франции... В Париже принимают за итальянку или француженку из Ниццы или Марселя. В России последних лет любой подвыпивший оратор непременно обзывал меня для начала беседы если не "жидовкой", то чеченкой... И какая тоска охватывает, что в России, где остались самые близкие тебе люди, все так же... Нет, не так же. Все хуже и хуже! Гебуха, как напалмом, выжигает честные газеты, телевиденье. Самою совесть человеческую выжигают. Оподляют страну... Или прав бесноватый Арье с его демонстативным ником "ЖИД", все дело не только во властях, а в самой природе русского народа, вконец затурканного, "осовеченного", у которого без ошейника шея мерзнет? Не хочу в это верить, ведь я сама - тоже русский народ, только не советский, а антисоветский. "Без меня народ неполный", как Андрей Платонов писал...
– Мы куда, на мост?
– мрачновато перебил я.
– Нет, это мост на остров Святого Луи. Там гнездятся богачи, которым древний Париж до лампочки. Мы останемся здесь, на острове Сите.
Ну, притопали на набережную.Она уводит куда-то вниз, к реке. Еще ниже - по выщербленной каменной лестнице.. Я подскользнулся на сыром, Лола подхватила меня под руку. Увы, только на секунду, пока пошатывался. Ветерком пронизало так, что начал поеживаться.. Оказалось, мы у самой воды. Сена - с двух сторон.
– Это уровень времен Парижа под властью римской империи, - начала Лола.
– . В первом веке тут поселились французские короли.
Мостовые мощеные, вечные, булыжник не российский - плоскими квадратиками. Плакучие ивы у самой реки.
Город со всем своим сумасшедшим гулом где-то высоко.
– На пять метров выше, объяснил Жак.
А здесь - тишина. Дальний гул ее лишь подчеркивает. Серая, на уровне глаз, вода, видно, поглощает шум...
Над головой - низкий давящий каменный мост. Оказалось, самый старый каменный мост Парижа. Прямо за спиной глухая стена Дворца Юстиции. Древний замок с башнями... Возникает, как бы само собой, почти физическое, до оторопи, ощущение полной уединенности от "верхнего Парижа", от его бешеных скоростей, полицейских сирен и других причуд цивилизации. Ты наедине с самим собой.
Охватывает чувство полной твоей защищенности, неприкосновенности и... даже какой-то пасторали. Неподалеку, под ивами, на скамейках, молодежь в обнимку. Целуются, ни на кого не озираясь. Видно, это их святое место. А, когда оглядишься, осмысливая окружающее и пытаясь на чем-то остановить глаз, к тебе подступает своими сырыми древними, в подтеках, стенами ...средневековье.
– Жуть!
– сказал Савелий, и поежился.
– Мы в самом центре Европы, - торжественно пояснила Лола.
– Площадь Дофин. Оазис истории.
Уселись на скамейку под липой.
– Кому памятник?
– поинтересовался
– Генриху 4-му. Королю Наварры?
– Ох, у меня все Генрихи, со школьных лет, на одно лицо...
– Что вы!
– удивилась Лола , - Этот, закоренелый протестант, произнес свое историческое "мо". "Париж сто-оит обедни!" И проснулся уже католиком. Забыли? Не может быть!
Савелий молчал. У него в ушах звучал низкий, вибрирующий голос Лолы. Этого ему было вполне достаточно.
– В нашей семье у каждого своя собственная история, - торопливо заметил Жак, опасавшийся, что гость из Америки может обидеться.
– У меня французская история начинается здесь с великой Симоны Синьоре, которая тут жила... А Лоле здесь наверняка слышится Бах...
Лола засмеялась.
– Я, Жак, еще живу Шубертом, который подарил мне Савелий. Божественный подарок!.. Савелий, я не шучу. Вы не знаете себе цены. Я пела про себя даже песенку о форели: " ...резвясь в прозрачном ручейке, летела, как стрела".
– Я жил Шубертом, - не сразу откликнулся Савелий, - но, признаться, никогда не видел самого стихотворного текста, положенного композитором на музыку. Когда-то спрашивал в библиотеке московской консерватории - не нашли...
– Естественно, - усмехнулся Жак. Слова песенки были совсем не ко времени. Вполне забытый нашим веком поэт Христиан-Даниел Шубарт, провидевший историю на много веков вперед, задержался навсегда здесь, внизу, под ногами парижан, на историческом пятачке. Там, где в мире были силой величайшие Иесус Христос, Будда и Иегова. У каждого свое. Где люди еще свято верили.. А там, - Жак поднял руку вверх, где над головой шуршала шинами, звенела улица, - там не верят ни во что! Там, наверху, думать некогда!.. А здесь, при свечах и первых Людовиках, понимали все. И даже оставили прямое свидетельство об этом... Не верите?
– Жак усмехнулся, и, подняв руку, как бы требуя внимания, начал дикламировать мрачновато и басовито:
– "...А рыбак с его удочкой.
Стоя на берегу,
хладнокровно наблюдал за весельем рыбки..
И я подумал: (слушайте! Слушайте, говорит наше "темное" прошлое!) пока вода чистая, не поймать ему эту рыбку.
Но ВОР не хотел больше ждать,
И замутил воду, подсек удочку."
– Боже, да это вполне наша история!
– воскликнул Савелий.
"...И форель затрепетала на крючке...
– продолжил Жак
Моя кровь вскипела,
когда увидел, как предали рыбку."
– Бог мой!
– вырвалось у Савелия.
– Надо иначе играть Шуберта. Как современную трагедию! Теперь понятно, почему московская консерватория не очень старательно хранила его поэта Христиана-Даниеля Шубарта. Там еще долго мутили воду, чтоб поймать свою форель...
Когда прикатили к Жаку, Савелий, пока ему стелили на диване, пришибленно сидел на его кухоньке. "Лола не дала своего телефона. Не дала телефона!" Может, просто забыла? Попросил у Жака: "Хотелось бы позвонить Лоле с аэропорта..." Получив заветный номер, ожил, поинтересовался, нельзя ли самому взглянуть на тексты "Фореля". Неужели о рыбаке, замутившем воду, этот едва ли не средневековый Христиан...как его? высказался о рыбаке, предавшего живое, столь прозорливо-многозначительно: вор?!
Жак щелкнул выулючателем, загорелся экран компьютера. Через минуту был уже отыскан Шуберт, "Форель", а вот и тексты двумя столбиками. На древне-немецком и древне-английском. Французы "Форель" своим вниманием не удостоили, не говоря уже о русских... Савелий сразу разглядел в английском столбике слово "thief". Вор! Та-ак, все знал этот едва ль не средневековый Христиан... Понимай он, Савелий, тогда, на консерваторском дворе с лакировочным советским памятником вдохновенного Чайковского, что вокруг Чайковского все то же средневековье, где с еретиками разговор короткий, он бы, тогда молодой аспирант, наверное, вел бы себя иначе...