Штрафники

Свирский Григорий Цезаревич

Я поблагодарил девчушку, достал из кармана "вечную" ручку, протянул ей, поскольку, сказал с улыбкой, ваша вставочка вроде бы мажется...

– Что вы?! Что вы?!
– она отступила на шаг.
– Это, вроде, "паркер"? Слишком дорогой подарок.
– И не взяла.

У дверей обернулась, спросила тихо:

– А вы правда писатель?

Я улыбнулся ей:

– Это станет ясно лет этак через пятьдесят.

Она засмеялась застенчиво, почти не разжимая губ. Хотела еще о чем-то спросить, но застеснялась, покраснела, как школьница, - да и была,

на мой взгляд, школьницей, живущей на корабле вместе с братом-штурманом.

– Белянка, а давно вы плаваете?
– спросил, чтоб помочь ей.

– Четвертый год.

– Как четвертый? А школа? Учились прямо на корабле?

– Отчего? В Астрахани училась. Вначале в школе. Затем в институте, на истфаке. Два года как окончила.

– Так вы гений. Завершить институт... в 17 лет?!

Тут уж она развеселилась. Похохотала вовсе не застенчиво - широко, белозубо, обнажив выбитый передний зуб.

– Спасибо за комплимент. Мне скоро 24. Мама, в свое время, меня истерзала. Мол, я перестарок...

– Нина, вам здесь хорошо? Прижились?

– Знамо! Колотишься, как рыба о бетон...
– И исчезла.

Я глядел на приоткрытую дверь каюты.

"Как рыба о бетон..." Что-то новое... Неологизм? Местное речение? Горькая усмешка, с которой она это произнесла, была недвусмысленной...

Отдохнув, я спустился в огромную, как амбар, каюту третьего класса. К солдатам. На деревянных полках, у выхода, сбились молодухи с детишками. Ноги подобрали. Как от паводка спасались. А посередине, на полу и на потемнелых, отполированных пассажирами до блеска полках, сидели полуголые, без рубах или в тельняшках, стриженые ребята. Играли в карты. Без азарта. Видать, не играть сгрудились, а поговорить.

– Правда, вам кого прикажут кончить, вы того кончали?
– спросил негромко, буднично один стриженый другого, сдавая карты.

Тот ответил нехотя, еще тише, озираясь:

– Если оперы хотели кого кончить, они солдатам говорили: "Этот в побег собрался..." А что значит собрался? Пырнет, для начала, кого из нас...
– И смолк, ежась.

Другая группа, на отскобленном добела полу, окружила седого геолога в энцефалитке, единственного здесь пожилого человека, почти старика. Впрочем, у старика были порывистые мальчишеские жесты. И голос армейского старшины, зычный, властный, способный, наверное, заглушить сирену парохода.

Старик рассказывал, как они в прошлом году ночевали в деревне Усть-Пит - бандитском селе... Оказывается, есть и такое. В устье реки Пит, текущей в Енисей из золотоносных мест. Оттуда, в свое время, возвращались старатели. Деревня Усть-Пит была на их пути первой...

– Постелили нам в сенях, - гудело в "амбаре".
– Мы про Усть-Пит наслышаны, решили спать по очереди... Растолкали меня дневалить, я на холодок выглянул, чтоб не сморило. Старик хозяин за мной. "Куда? удивляется.
– На ночь глядя... Не опасаешься?" - "Чего мне опасаться, отвечаю. Я заговоренный. Меня пуля не берет". Старик хмыкнул...

Утром собираемся уходить. Старик

в проводниках. Ружье на лавке. Когда старик отвлекся, мой приятель из ружья патроны вынул - и снова ружье на лавку...

Идем. Рюкзаки тяжеленные, с образцами пород, мы и не чувствуем...

Старик вывел нас на тропу, простился. Мы денег ему дали, спирту. Бредем. И вдруг видим, кусты впереди шевельнулись, и - хлопок. Осечка... Я иду дальше. Как ни в чем не бывало. Кричу своим ангельским голоском: "Старый! Я ж тебе сказал, меня пуля не берет. Иль забыл?!" Тут уж его голова над кустами появилась, снова хлопок. Осечка...

Я посошок наизготовку и - кустам:

– Я ж тебя предупреждал, гостеприимный! Не трать пули!..

Он поднялся во весь рост. На лице ужас. И - в упор. Хлопок...

Ох, и били мы его... На прощание бороду пнем защемили и оставили так, на карачках. Для перевоспитания... И что думаете? Выжил. В этом году идем мимо, поинтересовались. "А, говорят, это которого в прошлом году медведь задрал?.. Живой, только тронулся малость..."

Долго стоял хохот, гулкий, деревянный, будто мы все сбились в бочке, покатившейся под откос...

Когда утихло, откуда-то сбоку донесся пьяный шум, матерщина. Там по-прежнему играли в карты, шлепая ими по доскам. Одного из игравших я узнал. Это был тот самый парень, которого не прописали в его родном доме, и он ехал "куда-никуда..." Он был гол до пояса, татуирован синей и черной тушью. С одной стороны его впалой, ребра торчат, груди синел профиль Ленина. С другой - наколот черной тушью профиль Сталина. А под искусными чуть размытыми профилями - надпись славянской вязью: "Пусть арфа сломана, аккорд еще звучит..."

Он поднял стриженую голову, поискал кого-то мутными глазами. И вдруг закричал остервенело, жилы на его шее напряглись:

– Алле! Усть-Пит!..
– Он привстал.
– Я тебя! Тебя!
– Он показал раздробленным пальцем на солдата, который служил в лагерной охране.
– Тебе говорю!

Солдат оглянулся тревожно:

– Я не из Усть-Пита!

– Он не из Усть-Пита, слыхали?!
– И заколыхался от злого пьяного хохота: - Иди, сбросимся в картишки!

– Не на что!
– солдат поспешно натягивал сапог.
– Добра что у меня, что у тебя...

– Прикидывайся!.. Весь мир наш!.. Вот, сыграем на этого, с прожидью! И он показал пальцем на меня.

Седой геолог встал, проревел своим таежным голоском, что ежели вольноотпущенники орелика не уймут...

Подействовало, вроде. Заиграли в картишки друг с другом, поглядывая недобро то на солдата, то на меня.

Я стал задыхаться от вони портянок, сивухи, раздавленной селедки. Как же раньше не чувствовал?.. Но... сейчас уйти?! Я присел на полку, искоса поглядывая на вторую группку стриженых картежников, которых поначалу принял за солдат... Играли свирепо. Дудинский, с наколками, парень проигрался в пух, отдал свою нейлоновую рубашку, ботинки, брюки; раскачивался на скамейке, в одних трусах, обхватив руками голые колени.