Штрафники
Шрифт:
Седой геолог стремительно поднялся с пола, плюхнулся рядом со мной.
– Быстренько отсюда!
– шепнул он.
– Вас проиграли в карты!
– Что-о?!
– Идемте-идемте!.. Я эту публику знаю... Перепились. Играть не на что, - объяснил он, когда мы вышли на палубу.
– "Порешишь жида, сказали этому... горемыке, - отыгрался..." Запритесь в своей каюте. Или лучше у меня. Но вначале сообщите капитану...
...В рубке, застекленной и просторной, вольница. Рулевой бос. Ботинки рядом. Сидит на высоком табурете, у электроштурвала, обмотанного лентой из пластика. Штурвал
– Где Владимир Питиримович?
– спросил я почему-то шепотом. Тот кивнул в сторону. Владимир Питиримович, у поручней, рассматривал в огромный бинокль берег. Рулевой позвал штурмана. Я оглядел отполированную, неправдоподобной белизны рубку, сверкающие никелем тумблеры дистанционного управления, гирокомпасы, зачехленный локатор, рацию, радиотелефон прямой связи с Красноярском - корабельный быт XX столетия, и все происшедшее внизу показалось мне ирреальным. Дичайшим сном.
Владимир Питиримович, войдя в рубку, взглянул на меня озабоченно.
– Что-нибудь случилось?
Я открыл рот и... попросил разрешения постоять за штурвалом. "Хотя бы минуту-две", - добавил я смятенно.
Недавно, правда, мне позволили "подержаться за колесо" в Баренцевом море, на пропахшем треской мотоботе. Часа три я вращал синими от холода руками руль, пока подвыпившая команда жарила в кубрике грибы, радуясь тому, что нашелся идиот, который добровольно мокнет наверху.
– В Баренцевом море что вдоль, что поперек...
– саркастически отозвался Владимир Питиримович о моем опыте, оглядев меня испытующе и, по-моему, даже потянув носом воздух: не надрался ли писатель?.. Добавил с тем уничижением, которое, как известно, паче гордости: - Мы не моряки, мы рекаки...
Но постоять у штурвала разрешил.
Подождали, где Енисей разлился особенно широко и походил на пруд и где безопасно было поэтому подпустить - на несколько минут - к штурвалу даже и обезьяну. Я коснулся электроштурвала, как священного сосуда. И так стоял минуту, не более, ощущая холодок пластика и не стронув руль ни на волос. Просто полежали руки на рулевом колесе недвижимо - Владимир Питиримович, не отрывая взгляда от фарватера, вдруг резко шагнул к штурвалу и встал за него.
В рубку влетела, распахнув дверь настежь, Нина в переднике. На ее белых волосах встряхивались жестяные бигуди. Не успела даже прикрыть их. Платочек на плечах. В смоляных выпуклых, как у галчонка, глазах, - тревога. Увидела Владимира Питиримовича.
– Ты!? Я подумала - что стряслось!.. Корма виляет, как овечий хвост.
– Водокруты...
– выдохнул Владимир Питиримович.
– Побросало... Покосившись смущенно в мою сторону и передав штурвал рулевому, он положил руку на ее плечо, острое, худенькое, как у подростка.
– Тайга горит, чувствуешь?
– спросил он вдруг всполошенно, похоже, вспомнив о моем присутствии.
– Где-то за Туруханском. В наших краях.
– Горит, - не сказала, шепнула она, вся подавшись вперед и прижимая щеку к его руке.
– Теперь до дождей, - с тоской вырвалось у него.
– Пока не зальет...
– Потушат!
– заметил
Владимир Питиримович взглянул на меня, как на несмышленыша. Объяснил, погасив досаду (даже такого не знает человек!):
– Не тушат тайгу! Если лес в ближайшие годы не сводят, не предназначен к вырубке - не тушат. Не расчет, говорят.
– И вполголоса, с откровенным отчаянием: - Горим... Всю дорогу горим...
В рубку постучали. Я невольно попятился от дверей... Протолкались, один за другим, бородачи с котомками и пилами за плечами. Пошарили глазами, кто постарше, и - ко мне:
– Высади нас у Чуломи. Дадим спирту, однако...
Владимир Питиримович быстро взглянул на иронически усмехнувшуюся девушку, затем - очень строго - на бородачей, сказал непререкаемо:
– Чтоб никакого спирту!
– Лады! Лады!
– закивали бородачи; однако, отлучившись на минуту и толкнув дверь своей каюты, Владимир Питиримович опрокинул поставленную с той стороны бутылку, заткнутую тряпицей. Когда он вернулся, у него, казалось, даже уши покраснели.
– Хочешь людям добра, а они тебя под монастырь, - удрученно пожаловался он уже знакомой мне девушке, когда та вошла в рубку с чашкой черного кофе и спросила, как бы вскользь, почему в каюте штурмана дивный аромат...
В ответ ни слова не молвила, только взглянула на него быстро и усмехнулась. Колко, иронично.
И движения ее, и взгляды, и усмешка действовали на Владимира Питиримовича немедля. Он поклялся, после истории со спиртом, что больше не станет задерживать электроход по просьбе встречных-поперечных. Расписание есть расписание. Закон!
Но на другое утро остановил, - даже не у дебаркадера. Я, естественно, был уже у него, на мостике.
Электроход бросил якорь напротив потемнелых, забитых досками домов: учительница попросила. Ветхая, старая, как сама деревня.
Когда она, поднявшись в рубку, назвала свою деревню, Владимир Питиримович покраснел, сбычился, готовясь отказать, но Нина взглянула на него искоса, смолистые глаза ее расширились в недоумении. Владимир Питиримович набрал в свою широкую грудь воздуха, словно собираясь нырнуть в ледяной Енисей, и - кивнул: мол, высажу, где надо. Ага?.. О чем разговор...
– Что ей тут? Кого учить?
– спросил он самого себя, провожая взглядом шлюпку, на которой матросы везли учительницу.
В самом деле, избы в деревне без крыш, стропила торчат почернелыми ребрами. Дров на берегу нет. Нет дров - нет людей...
Да и лодок одна-две. Облезлые, брошенные. В стороне поблескивает одиноко лодчонка из дюраля. "Дюралька" с подвесным мотором. Будто кто-то заехал случайно. На кладбище...
Якорная цепь отгрохотала, и стало слышно, как звенят комары все сильнее. Словно берега стонут. Две коровы, измученные комарами, забрели в воду по шею. Неподалеку от них семенил старик в черном накомарнике. Махал шлюпке рукой.
– А, да это, видать, Репшасы, пенсионеры...
– объяснил он мне.
– Дети на войне погибли. Ага? Или еще где, - добавил он неохотно, заметив усмешку девушки в переднике.
– Дом порушен. Некуда возвращаться... Куда на каргу?!
– вскинулся он, хватаясь за бинокль.