Шулер
Шрифт:
Городские здания имеют скруглённые углы вместо квадратных. Они скорчились друг вокруг друга, и все же обладают некой царственной грацией, покрыты зеленью, которая заставляет их выглядеть почти живыми в густых тенях тёмного камня. Высеченные окна без стёкол выходят на центр города за балконами, окутанными свисающими струями пурпурных и синих цветов.
Фонтан образует центр площади. Водные создания украшают чашу фонтана, вспенивая эту кристальную голубую воду и проливая её из пальцев и ртов.
Улицы расходятся от центра, они вымощены чёрной вулканической плиткой, которая
Дородный мужчина, с виду лет шестидесяти пяти, стоит на балконе, читая речь густой толпе, стоящей внизу. Он одет в темно-красную пижаму и длинную вышитую тунику, которая почти выглядит азиатской, но все же другой.
Толпа увлечённо слушает, пока он говорит.
Я смотрю на толпу, очарованная красотой стольких лиц, которые я вижу, вне зависимости от возраста. И мужчины, и женщины носят длинные волосы. У мужчин они убраны деревянными заколками, инкрустированными яркими камнями, а у женщин лежат на спинах, переплетённые с тонкими металлическими нитями, перьями и шёлком. Ещё больше драгоценностей украшают руки и лодыжки мужчин, тогда как женщины носят камни на горле и запястьях.
Я слушаю бормотание толпы, хотя язык для меня нов и видимо, для Ревика он тоже нов. Он так отличается, что даже мои мысленные переводы в Барьере не совсем точны.
И все же слова старика становятся различимыми, пусть и ненадолго.
– Я не представляю эту... концепцию из... эгоизма, ради самовосхваления, - говорит он. Слова его речи пропадают, те слова, для которых мой разум не может найти контекст.
– Я просто хочу, чтобы зрение... срочность за... моей мольбой. Это может пройти мирно, - добавляет он, поднимая палец.
– Нет желания... войны. Или... живых страданий.
Мужчина продолжает говорить.
Я по-прежнему улавливаю лишь куски и фрагменты.
Он говорит о преодолении различий, о войнах, которые случались прежде. Он источает уверенность, и все же не уверен, слышат ли они его по-настоящему, действительно ли они понимают, что он пытается выразить. Я многое чувствую в его сознании. То, как хорошо я понимаю, что он думает, почти дезориентирует. Это заставляет меня нервничать.
«Это Balixe»,– говорит Ревик.
Я вздрагиваю от неожиданности. Я так сосредоточилась на мужчине, читавшем речь, на попытках понять его слова, что забыла, что я не одна.
Я осматриваюсь вокруг, когда слова Ревика откладываются в сознании. Это не просто доисторическая эпоха. Это история, существование которой большинство людей вообще не признает. Это история до людей.
Если это влияет на Ревика, я не могу понять.
Он продолжает обучать, даже здесь.
«Это наша история. Это не доисторическая эпоха с точки зрения видящих, но определённо ранняя история. Это Обращение Меренситли, предшествующее Первому Смещению».
«Первому Смещению?– изумлённо переспрашиваю я.
– То
Ревик безмолвно соглашается с этим, затем добавляет: «Большинство не может даже видеть подобные события. Вэш очень щедро поступил, поделившись этим с нами».
Он показывает в сторону подиума.
«Этот мужчина, он очень известен для видящих. История описывает его как архитектора финальной войны. Неизвестно, был ли он Шулером в том понимании, в каком мы их видим сейчас. Однако он определённо своего рода предшественник темных сил, которые теперь существуют на Земле».
Его слова каким-то образом ранят меня.
Сосредоточившись обратно на мужчине в красной пижаме, я качаю головой.
«Нет, - говорю я ему.
– Это неправильно».
Я чувствую недоумение Ревика, обрамляющее его дурное настроение. Он переводит взгляд между мной и мужчиной, говорящим с балкона.
«Правильно. Он прилагает усилия, чтобы быть миротворцем. Не нужно воспринимать его слова наивно, Элли. Он был политиком, богачом, который только заявлял о себе как о скромном учёном. Он использовал свои исследования, чтобы продвинуть свои общественные и политические мотивы».
«Это не его слова, - говорю я, показывая.
– Это его свет. Посмотри на него!»
Ревик едва бросает беглый взгляд на мужчину перед тем, как хмуро посмотреть на меня.
«Свет можно замаскировать множеством способов, - предупреждает меня Ревик.
– К этому тоже нельзя относиться наивно. Эта старейшая игра в Барьере - создавать те или иные частоты света. Я тоже делал это, будучи разведчиком. Притвориться, что ты резонируешь с кем-то или чем-то, безопасным или знакомым твоей цели - это зачастую самый простой способ заставить их опустить свои защиты. Будучи Шулером, я делал это все время, Элли. Я перенимал световые связи родственников или любимых людей просто для того, чтобы тот или иной человек открылся мне. Я изображал воплощение богов, ангелов».
Я пытаюсь осознать все это, слегка прикрывшись щитами от эмоций Ревика. Но я не могу просто двигаться дальше и отбросить его слова, когда они кажутся мне такими неправильными.
«Нет, - говорю я.
– Ты ошибаешься на его счёт. Тебя неправильно информировали».
Я чувствую пристальный взгляд Ревика ещё до того, как сосредотачиваюсь на нем.
«Элли,– говорит он, и я чувствую, как он подавляет дурное настроение, злость, которую я чувствую под ним.
– Эти сцены многократно изучались старейшинами клана. Я защищаю не своё видение, а видение величайших видящих кланов, - он добавляет резче: - Я говорю это не с целью оскорбить, но ты начинающая, Элли».