Сибирь

Марков Георгий Мокеевич

Катя шла рядом с Машей, с любопытством присматриваясь к постройкам, да и к людям, которые обгоняли их, стремясь все туда же, на поляну. Катя ничем не отличалась по одежде от девушек Лукьяновки, и никто не обращал на нее особого внимания. Идет Марья Лукьянова с подружкой — ну и иди себе на здоровье, кому какое дело? Лукьяновка не простая деревня, где каждый новый человек — невидаль, а трактовое село с церковью, кабаком, двумя купеческими лавками, постоялыми дворами. За годы войны, конечно, попритихла трактовая суета, но не загасла

совсем. И обозы идут, и одиночные подводы скачут, и этапы ссыльнопоселенцев движутся. Посторонний человек в Лукьяновке не редкость.

А вот кто приметил Катю тотчас же, так это лукьяновские парни. Стояли они на бугорке возле моста, шагах в тридцати от дороги, грызли кедровые орехи, тихомирно о чем-то разговаривали, поглядывали на прохожих. Еще издали они приметили девушек, а девушки их.

— Смотри, Катя, сколько кавалеров собралось! — с усмешкой сказала Маша. И хоть в ее голосе не было рсобой почтительности, Катя заметила, что лицо подружки зарделось, она поспешно поправила полушалок на голове. "Видать, и ее избранник там же", — подумала Катя и принялась пристальнее рассматривать парней.

Числом их было изрядно — десятка полтора-два.

Вглядываясь в облик парней, Катя разделила их надвое: одни только еще входили в свою пору, едва-едва миновав черту мальчишества, другие уже пожили, повидали белый свет, познали беды и горе. Двое сутулились на костылях, один стоял с пустым рукавом, заткнутым за опояску, а еще трое переминались на деревянных ногах. Не успевшее почернеть дерево протезов, вытесанных из обрубков березы, выделялось среди черных и серых пимов. Парни были в полушубках и зипунах, в мохнатых шапках, в собачьих, лосевых, овечьих рукавицах. Трое не сбросили еще шинелей и серых солдатских папах, а может быть, после госпитальных мытарств и побывки дома вновь готовились к отъезду в свои части.

Когда девушки приблизились к парням на самое короткое расстояние, один из них игриво крикнул:

— Наше вам, Мария Степановна! Подвертывай сюда. Как раз и с подружкой познакомишь.

— Отца иду встречать, Петя, — попыталась отговориться Маша.

Но парни пришли в движение: загалдели, замахали руками, зазывая девушек к себе. Маша заколебалась, остановилась, вопросительно посматривая на Катю.

— Давай, давай, иди к нам, Машуха! С нашего бугра дальше видно, — не унимался парень, которого Маша назвала Петей.

— Подойдем к ним, Маша! Не съедят же они нас, — сказала Катя, чувствуя, что подружка втайне желает этого.

Увидев, что девушки свернули с дороги и по истоптанному снегу идут к ним, парни как-то вдруг замолкли, подобрались, мгновенно сменив озорство на серьезность.

— Здорово, ребята! Ручкаться не стану. Пальцы у меня болят, — сказала Маша и, заметив, что парни рассматривают Катю, отрекомендовала ее: — А это Катя Кондрашина. Вместе работаем, вместе живем. Ну вот и в Лукьяновку пришли вместе.

— А что ж, пригожая дпвчинка! Нам такие

пригодятся. Наши лукьяновские парни до девчат страсть какие любители. И поласкать могут и разбираются, что гуда комлем лежит! И девку бабой сделать тоже знают как, — поблескивая из-под папахи нагловатыми глазами, с вызывающим смешком проговорил один парень. Но слова его встретили по-разному: подростки захихикали, а взрослые парни насупились, считая подобное бахвальство неуместным, особенно перед незнакомой девушкой.

Маше стыдно стало перед Катей за выходку парня.

Она окинула его ненавидящим взглядом, сдерживая ярость, охватившую ее, сказала:

— И дураки среди лукьяновских парней встречаются. Не много, но есть. А первый дурак — Петька Скобелкин. У него язык как помело, все нечистоты выгребает!

Раздался дружный хохот. На этот раз взрослые парни не скрывали своего одобрения. Покачиваясь на костылях, парень в солдатской папахе, поглядывая на сконфузившегося Петьку, сказал:

— Ну что, получил?! Вот так всегда будет, когда вначале скажешь, а подумаешь только потом.

— Отбрила Машутка!

— Городские! Они, брат, не нашим чета!

— Утрись, Петька! Твоя карта бита, — хохотали парни.

Маша сама прекратила галдеж. Ей неприятно было за свою жестковатость. Петька Скобелкин жил по соседству с Лукьяновыми и, будучи года на три моложе Маши, знал многое о ее взаимоотношениях с Тимкой Черновым, выполняя не раз роль почтальона и курьера.

— Ну ладно вам ржать-то! Парень чуть оступился, а вы обрадовались сразу, на потеху его подымаете, — сказала Маша с упреком в голосе.

Парни присмирели, а Петька посмотрел на Машу совсем уже дружелюбными глазами. "Умеет Маша разговаривать с парнями. На эту муж легко узду не набросит", — подумала Катя, продолжая всматриваться Б лица парней. Ее особенно занимали фронтовики. Ко всему, что здесь происходило, они относились с какойто сдержанной снисходительностью, как к чему-то ненастоящему и далекому для них. "Ну ладно, ребята, ладно, забавляйтесь, пока не пробил ваш час, не ударила над вашей головой гроза, не бросила вас судьбина в преисподнюю войны". Именно такой смысл раздумий видела Катя в глазах фронтовиков — каких-то уже пригашенных, тронутых страданием, тускло светящихся печалью.

— На вечерку, Маша, приходи ноиче, — с подчеркнутой учтивостью сказал парень на костылях. — У Матрены Илюхиной собираемся. И подружку приводи. Как ее зовут-то? Катя? Не страшись нас, Катя, не бойся. Лукьяновские ребята в обпду не дадут. И не все мы такие зубоскалы, как Петька. Приступит нужный час, и о жизни можем поговорить, хотя грамота наша куцая и газет читать нам не доводится.

Маша слушала фронтовика как-то уж очень почтительно, с завороженным видом. Он стоял на костылях, чуть опустив голову, но, когда девушка вскидывала на парня глаза, пуще всяких слов кричала ее душа: "Зови, Тима, зови!"