Силач
Шрифт:
— Мудрым советом, — честно ответил губернатор. — Я понимаю, конечно, что люди везде одинаковы, но здесь совершенно другой ландшафт, и в нашем случае ландшафт оказывает немалое влияние на человеческое поведение. Здесь слишком много девственных лесов, дикарей и таящихся в недрах земли богатств, которые не так легко разделить по справедливости, тем более что большая часть должна достаться Богу и короне.
— До сих пор все эти богатства доставались приспешникам Бобадильи, и они сделают все, чтобы так оставалось и впредь, — заметил монах.
— Я знаю. И увы, здесь
— Жениться? — изумился брат Бернардино де Сигуэнса. — Вы отдаете отчет, что это значит перевести в ранг испанских дам местных шлюх, большая часть которых до сих пор даже не крещена?
— Никоим образом, — сухо ответил тот. — Я вовсе не собираюсь делать им такого подарка.
— В таком случае, о чем вообще речь? На каких других условиях они могут стать супругами испанских подданных?
— На этот счет я уже все решил, — с невозмутимым спокойствием ответил брат Николас де Овандо. — Я вполне полагаюсь на ваше благоразумие, а потому могу сказать больше: в подобных союзах жены не будут иметь статуса испанских дам, а наоборот, их мужья перейдут в категорию простых индейцев.
— Простых индейцев? — прогундосил монах и высморкался. — И чего вы этим добьетесь кроме того, что нанесете им величайшее оскорбление?
— Развяжу себе руки, лишив их всех привилегий, которые они получили, вступив в сговор с Бобадильей.
— Ну что ж, хитрый ход, — одобрил францисканец.
— Должен признаться, понадобится вся моя хитрость, чтобы решить столько сложных проблем, с которыми я здесь столкнулся.
— Но ведь подобная дискриминация — не что иное, как нарушение закона?
— Да бросьте вы, друг мой! «Законность» и «незаконность» — понятия, напрямую зависящие от законодательства, и поскольку в этом случае прецедентов не было, я считаю себя вправе этот закон установить, — губернатор многозначительно улыбнулся. — А если кто осмелится оспаривать мое право устанавливать законы, я тут же прикажу его вздернуть на площади Оружия и тем самым избавлю себя от лишней головной боли.
— Право, я не узнаю прежнего застенчивого студента богословия, которого знал в Саламанке, — прошептал брат Бернардино, отчаянно боясь его обидеть.
— Я и сам себя порой не узнаю, — признался губернатор, ничуть не смущаясь. — Кстати говоря, я тоже не предполагал, что в один прекрасный день увижу вас в роли дознавателя Святой Инквизиции.
— Я и сам не предполагал, — вздохнул брат Бернардино. — Я взял на себя эту роль по приказу Бобадильи и буду глубоко благодарен, если вы избавите меня от этого бремени, столь тяжкого для моей души, что у меня уже нет сил его нести.
— У вас есть сомнения в виновности обвиняемой? — осведомился губернатор.
— Есть, и очень большие — равно как и в ее невиновности, — его тон заставил
— Да Бог с вами, брат Бернардино! — воскликнул губернатор. — Вы что же, на стороне этих? Что-то я раньше не замечал у вас особой симпатии к Томасу Аквинскому или Раймунду де Пеньяфорту.
— Я и не питаю к ним ни малейшей симпатии. Но коль скоро я взял на себя роль инквизитора или даже простого дознавателя, то обязан принимать их правила игры и действовать так, как действовал бы на моем месте любой из них.
— Вы считаете, это правильно?
— Что вы понимаете под словом «правильно»?
— Вы считаете себя вправе запятнать этот девственный мир, поступая подобно тем, кто всюду, где бы ни появились, несли лишь страдания, смерть и ужас?
— Уж не имеете ли вы в виду Святую Инквизицию?
— Я имею в виду лишь то, что предпочел оставить этот разговор между нами. Поймите, уж если я намерен править, исходя из собственных соображений, то предпочитаю обезопасить себя от висящих над головой дамокловых мечей, тем более, что никогда не знаешь, в какую минуту этот меч сорвется, — брат Николас де Овандо медленно смаковал вишневый ликер и при этом подбирая слова, которые помогли бы ему четко и ясно изложить свою позицию. — Правление — само по себе весьма трудное дело, а уж совместное правление кажется мне и вовсе невозможным. Думаю, я достаточно ясно объясняюсь?
— Я, конечно, понимаю, что вы хотите развязать себе руки, а судебное разбирательство отнимет у вас слишком много времени.
— Да что с вами случилось, скажите на милость?
— Я мог бы составить документ, подобный тому, какой недавно предъявил дону Франсиско де Бобадилье: что не вижу причин для дальнейшего преследования доньи Марианы, но в глубине души я не вполне уверен, что так следует поступить, — задумчиво протянул брат Бернардино. — Слишком многое в этом деле меня смущает. Что ни говори, а все же крайне маловероятно, чтобы озеро загорелось без всякой на то причины, не говоря уже о том, что такой бесстрашный человек, как Бальтасар Гарроте, теперь настолько охвачен ужасом, что отказался от своих слов. Я не в силах уснуть, пытаясь понять, что могло заставить такого человека даже под страхом смерти на костре пытаться спасти женщину, которую он прежде всей душой мечтал осудить.
— Возможно, ему заплатили?
— Есть вещи, которых ни один разумный человек не станет делать, посули ему хоть все богатства этого острова. И уж точно никто в здравом уме не станет шутить подобные шутки со Святой Инквизицией, — ответил монах. — Так ради чего он мог пойти на такое?
— Сложный вопрос, — задумчиво произнес губернатор. — Но в любом случае, уясните себе, что я не собираюсь на вас давить или как-либо посягать на свободу совести, но заклинаю всеми святыми хорошо подумать, прежде чем подпускать к Санто-Доминго параллельную власть, которая может доставить нам немало хлопот.