Силач

Васкес-Фигероа Альберто

— Его вынудили к этому печальные обстоятельства, которые оказались превыше любых приказов и запретов, ваше превосходительство.

— И что же это за обстоятельства?

— Прежде всего, «Галисийка» — корабль, которым я имею несчастье командовать, оказался никуда не годным корытом, самым неуправляемым, грязным и опасным, какое когда-либо сходило с верфи. «Галисийка» постоянно отставала, задерживая остальную флотилию. Если так будет продолжаться и дальше, мы никогда не найдем вожделенный северо-западный путь и никогда не доберемся до Сипанго.

—

И как могло случиться, что такой опытный моряк, как вице-король, адмирал всех адмиралов, не заметил этого перед отплытием?

— Потому что у него не было выбора: ему просто не дали других кораблей. И потом, серьезные проблемы начались лишь в море, когда «Галисийка» начала отставать от других кораблей. При попутном ветре она, конечно, идет быстрее, но так скверно построена, что ее все время сносит. Клянусь, ваше превосходительство, мне необходим другой корабль.

— И чего же вы от меня хотите?

— Чтобы вы заменили этот корабль на один из ваших, — как ни в чем не бывало ответил тот. — Адмирал готов оплатить разницу в стоимости. Хороший капитан вполне может отвести «Галисийку» обратно, ведь ей больше не нужно будет нагонять флотилию.

— Мои корабли пришли сюда единой флотилией, и единой флотилией вернутся обратно. Они везут столько сокровищ, что было бы настоящим безумием оставить хотя бы один корабль на милость пиратов и португальцев.

— Но тем самым вы окажете величайшую услугу Короне, — возразил Террерос. — Их величества отправили нас на поиски этого пути, и не оказать нам помощи в столь важном деле было бы с вашей стороны почти что государственной изменой.

— Придержите язык, если не хотите, чтобы ваше плавание закончилось здесь и сейчас, — отрезал брат Николас де Овандо таким тоном, что стало ясно: бесполезно ожидать от него каких-либо уступок. — Изменой в моем случае было бы ослушаться прямого приказа их величеств. Если корабль адмирала подойдет к острову ближе, чем на пушечный выстрел, я обязан буду потопить его, и клянусь, что сделаю это, если с восходом солнца он отсюда не уберется. Я достаточно ясно выразился?

— Разумеется, но все же осмелюсь попросить вас пересмотреть свое мнение по этому вопросу.

— Я не намерен ничего пересматривать, — губернатор решительно указал на дверь. — Убирайтесь!

— Но вы хотя бы позволите переждать шторм?

— О каком шторме вы говорите? — удивился тот, выглянув в окно, где на ясном небе не наблюдалось ни единого облачка. — Я не вижу, чтобы надвигался шторм.

— Адмирал в этом не сомневается, — робея, ответил капитан. — Он лучше нас знает эти места, и убежден, что скоро на нас обрушится «Ур-а-кан».

— Что, простите, на нас обрушится?

— «Ур-а-кан», — повторил капитан. — Так называют его туземцы; насколько я знаю, это означает «Дух зла». «Ур-а-кан» — это ветер такой чудовищной силы, что разрушает дома и топит корабли.

— Вот, значит, как! — терпение губернатора, казалось, было на исходе. — Адмирал, должно быть, считает меня идиотом. Сначала вы морочите мне голову байками о каком-то

корабле, который якобы не способен держаться на плаву, что, однако, не помешало ему пересечь океан, а теперь несете бред о страшной буре, когда вокруг царит полный штиль, — он покачал головой, всем видом выражая глубокую печаль. — Я, конечно, понимаю, что человек, который открыл этот остров и считал его собственным королевством, желает вернуться сюда и вновь поселиться в Алькасаре, выселив отсюда меня, но все же глупо надеяться, что я поверю детским аргументам, — он глубоко вздохнул. — Ступайте с Богом. Передайте адмиралу, что я желаю всяческих успехов в его нелегкой задаче — при условии, что он как можно скорее уберется подальше от этого острова.

— Когда вы собираетесь отправить обратно вашу флотилию?

— Завтра в полдень.

— Дон Христофор решительно не советует вам этого делать. Напротив, он рекомендует отвести корабли вверх по течению реки или даже вытащить на берег, пока «Ур-а-кан» не пройдет.

— Ступайте, капитан.

— Но, сеньор!..

— Ступайте, я сказал! — рявкнул губернатор тоном, не терпящим возражений. — И если к рассвету ваши корабли не уберутся отсюда, я прикажу открыть по ним огонь из пушек.

14

На рассвете, в четверг, 30 июня 1502 года, корабли Колумба покинули устье реки.

В конце концов, Колумба достиг главной цели: показал жителям Санто-Доминго, на чьих глазах его увозили в Испанию закованным в цепи, что теперь он вновь вернулся с победой, во главе новой эскадры. И сейчас он велел сняться с якоря не из страха перед пушками губернатора — на таком расстоянии их можно было не бояться — а потому, что опыт бывалого моряка велел ему поскорее добраться до безопасного убежища — закрытой бухты в пятнадцати лигах от столицы.

Тем временем в порту полным ходом шла погрузка. По суровому приказу губернатора Овандо с первыми лучами солнца эскадра готовилась выйти в море, а потому боцманы и капитаны уже охрипли, отдавая приказы, пока шлюпки перевозили на корабли остатки груза и последних пассажиров.

Пахло йодом.

Дул подозрительный юго-восточный ветер, совершенно необычный в это время года; принесенный им острый запах моря, казалось, заглушил даже ароматы сельвы и зловоние сточных вод, и у многих пассажиров, поднимавшихся на палубу, возникло тревожное чувство, что они вверяют свою жизнь на милость океана.

А те, что оставались на берегу, немного завидуя отплывающим, которые возвращались обратно к цивилизации, теперь радовались, поскольку их тоже охватило внезапное необъяснимое беспокойство.

Сьенфуэгосу, пришедшему проститься с мастером Хуаном бе ла Косой и Родриго Бастидасом, хватило лишь одного взгляда на море, на розовеющую кромку далеких облаков, на металлический оттенок неба, чтобы заподозрить неладное, а вдохнув запах озона, ощутимо витавший в воздухе, он уже без колебаний заявил друзьям: