Сильнее времени
Шрифт:
Она давно, непостижимо давно не назначала никому свиданий. Потому она и пыталась отговориться, уверяя Костю, что не хотела бы идти в старинный театр. На то две причины: она предпочитает более поздние направления в искусстве и… второго она говорить не стала. Ее потрясла трагедия с Виленоль, но она знала, что к этому причастен сам Костя Званцев, придумавший весь этот «эффект присутствия» Анны на сцене. Еве не захотелось сказать Косте что-нибудь неприятное. Ну, и она согласилась.
Но зачем же он опаздывает? Даже в их «прошлое время», тридцать лет назад,
Костя все не появлялся. Ева готова была уже рассердиться на него, осыпать язвительными насмешками. Когда сейчас он внезапно появился, словно выпрыгнув из-под земли, она от радости просто растерялась… и даже не взглянула выразительно на часы. Но Костя сам посмотрел на старинные серебряные часы с цепочкой, которые извлек из жилетного (подумать только, что за наряд!) кармана, и глубокомысленно произнес:
— Бой часов придумали, чтобы бить опоздавших, — и нажал на часах кнопку.
Оказывается, его старинный брегет был с боем. Костя даже дал послушать Еве мелодичный звон.
Так они и подошли к театральному подъезду.
Еве показалось смешным, что Костя при входе в театр достал какие-то допотопные, ныне давно забытые театральные билеты с нарисованной на них птицей, распластавшей крылья.
Билеты и — современность! Что-то вроде брегета. И она пожала плечами.
У входа в театр стояли настоящие контролеры — не автоматы, а почтенные люди в старинных, шитых золотом униформах. И стояли они не у входа в фойе, где в старину проверяли билеты, а прямо в самом театральном подъезде!
Ева ухмыльнулась, решив раскритиковать несоответствие, но Костя спешил, и она ничего не успела ему сказать.
Пройдя через дверь с контролерами, а потом в другую, они оказались… на улице. Но какая это была улица! Если там, снаружи, светило солнце, то здесь был глубокий вечер, горели газовые фонари непостижимой давности! Очевидно, улица проходила внутри огромного здания с театральным подъездом.
— Что это? — удивилась Ева.
— Камергерский переулок, в котором был открыт Художественный театр.
— Я только что жалела об утраченной старине.
Костя снова достал свой брегет:
— У нас есть еще немного времени. Пройдемся. — И нахлобучил на голову откуда-то взявшийся котелок, кажется, он снял эту шляпу с гвоздя, вбитого с обратной стороны афишного щита.
Еву поражало здесь все: телеграфный столб с сетью проводов, старинные книжные лавки и булочные: купеческие магазины, люди в таких же, как у Кости, котелках, с тросточками, дамы в длинных платьях со шлейфами и под вуалями, веснушчатые обдергаи-мальчишки, продавцы газет. Эти листки пахли типографской краской, отпечатаны были каким-то устарелым способом давно минувшего девятнадцатого века. Газетчики выкрикивали поистине древние новости.
Костя купил, именно купил, а не взял, как ныне принято там, снаружи, газетку у оборванца и показал Еве уморительные объявления: о патентованном средстве «Я был лысым» и о предложении вдовы-домовладелицы вступить в приличную переписку с достойным мужчиной
Ева смеялась.
Костя сделал знак, и к ним подкатил извозчик-лихач, о которых Ева читала в старых книгах. Великолепное животное, рысак, которого увидишь лишь в зоопарке, было запряжено в легкую лакированную пролетку, где на высоком сиденье восседал «водитель» в зипуне и лакированной шляпе, то есть кучер, или, правильнее сказать, извозчик.
— Тпрру! — произнес он странное слово, натягивая длинные ремни управления (вожжи) и останавливая перед молодыми людьми экипаж.
— С ветерком прикажете, ваше сиятельство? — спросил он хрипловатым басом.
— По Кузнецкому мосту и обратно к театру, — сказал, входя в роль. Костя. — Живо! Получишь на водку.
— Прокатить, ваше сиятельство! Понимаем!
Костя посадил в пролетку свою отличающуюся от прохожих даму.
— Создатель театра говорил, что театр начинается с вешалки. Те, кто восстанавливал сейчас все его традиции, логически продолжили его принцип. Театр может начинаться и с улицы.
— И с какой улицы! Я, как янки при дворе короля Артура, дивно перенеслась назад!
— «Эффект присутствия». Норма, — невозмутимо ответил Костя.
— А в Ленинграде таким образом восстановлен старый Невский и набережная с Зимним, — вдруг вставила Ева. — Я была. Как во время Величайшей революции угнетенных.
— Великой Октябрьской, — поправил Костя.
— То верно, — согласилась Ева. — Так и кажется, что на площадь выйдут колонны народа, пройдут на парад…
Лихач же мчался по старинной московской улице, копыта звонко стучали по булыжной мостовой.
Ева с интересом рассматривала вывески. Фамилии купцов, устаревший алфавит, некоторые давно забытые знаки.
— А нельзя ли перенестись еще немного назад, встретить Пушкина, Адама Мицкевича?
Костя пожал плечами.
Водитель, то есть извозчик, развернул коня, не считаясь с правилами уличного движения, и пролетка помчалась назад. Навстречу неслись такие же лошади, запряженные в архаические экипажи. Ни одной машины, даже самой старинной, не встречалось.
— Как замечательно! — прошептала Ева и густо покраснела, потому что Костя взял ее за талию, но только спустя некоторое время она поняла, что он сделал это, чтобы удержать ее на узком сиденье пролетки.
Костя истолковал ее слова совсем не так, как нужно, — она слабо пыталась отстраниться, но Костя еще крепче прижимал ее к себе.
Наконец экипаж остановился перед старинным театральным подъездом, так непохожим на современные.
Она взглянула вдоль улицы — над дверью, через которую они прошли сюда, горела надпись:
Театр будущего
Так вот откуда они пришли! Там, за стеклянными дверями, «идет представление будущего», из которого они чудом попали в это далекое прошлое!