Симфония
Шрифт:
– Любят тебя коты, – заметил Епифан.
– Меня все твари любят, – спокойно заметил Монтуриоль, – да и я их…
Несколько раз погладив разомлевшего кота по загривку, он вдруг обхватил его тонкую шею железными пальцами и сжал изо всех сил. Кот не издал ни звука, даже не дернулся, приготовившись быстро умереть, когда из него выйдет последний воздух. Затем Монтуриоль не торопясь, развернул белую кошачью морду к себе, словно желая посмотреть, как тот будет умирать.
– Ладно, живи киса, – передумал Монтуриоль и разжал пальцы, отпуская испуганное животное на свободу.
За это время Салям раскурил трубку, затянулся три
– Кайф, – сказал Шифер и помотал головой.
Трубка пару раз прошлась по кругу и, дойдя до Монтуриоля, кончилась. Салям быстро набил новую, пустив ее обычным путем.
– Маловато, – высказался Черношварц спустя двадцать минут, высосав последний глоток едкого дыма из трубки и громко кашлянув, – не мешало бы добавить.
Сговорчивый Салям сходил на кухню и вернулся с алюминиевой кружкой в руках. В комнате запахло аптекой. Наабадяжив какую-то смесь, Салям протянул кружку Черношварцу…
Очень скоро небольшая комната заполнилась видениями. Крыша поехала у всех, даже у Моратория. Он громко визжал и носился за огромным белым котом, как две капли походившем на него самого. Шифер сидел в окружении обнаженных дев, которые пытались увести его куда-то далеко, но он все отнекивался и не хотел уходить от заветной алюминиевой кружки, в которой еще немного осталось.
– Я угол дома, – говорил себе Черношварц, лежа на диване и нервно дрыгая ногами.
– Я угол дома, – убеждал он себя, расчесывая грудь руками.
– Уйдите все, – вдруг сказал он наклонившимся над ним четырем высохшим старухам, – Я не знаю вас.
Старухи молчали. Тогда он вскочил и бросился на стену, пытаясь пройти сквозь нее. Но, сильно ударившись, сел на пол, обхватив голову руками, и заплакал. Старухи окружили его и гладили по голове, успокаивая. Но он все плакал.
Тихий Салям смастерил себе петлю, привязал веревку к крюку, на котором держалась люстра, и осторожно повесился. Его легкое тело стало раскачиваться, медленно поворачиваясь в такт скрипам перекрутившейся веревки. Но никто этого не заметил, все разошлись по своим мирам.
Раздобыв пятновыводитель, Епифан расцветил свои видения, и теперь они переливались всеми цветами радуги. Величавые павлины расхаживали перед ним по комнате, то и дело, распуская хвосты. В воздухе, словно в воде, блестящими косяками или по одиночке плавали тропические рыбы, перенесшиеся в комнату прямо с кораллового рифа. Шестигорбый верблюд стоял в углу возле вешалки, сверкая единственным глазом, и монотонно жевал.
А Монтуриоль почувствовал редкий прилив доброты. Всего полдня назад он еще убивал различные существа, повстречавшиеся ему в этом мире, и безмерно устал. Ему хотелось немедленно выйти из оболочки и провалиться куда-нибудь в древность. Стать графом или снова черным рыцарем. Впрочем, это было не важно. Покинуть это тело он всегда успеет. Стоит только пожелать и его примут в любом мире. Убийцы всегда в цене. А потому сейчас можно было, не торопясь, отдохнуть.
Весь вечер он просидел в кресле, разговаривая с маленькой девочкой, одетой в желтое платьице, о пчелах и цветах. Девочка улыбалась ему, и от этого на душе у Монтуриоля становилось тепло и радостно. Он погладил девочку по голове, поцеловал ее в теплый лоб
– Чего ты хочешь?
Девочка протянула ему книгу, на обложке которой значилось «Китайская поэзия эпохи Тан», и попросила:
– Почитай мне.
Монтуриоль взял книгу, раскрыл ее на первой странице, пробежал имя автора, – Ло Бинь Ван, – и стал читать вслух:
Никто в этом мире грязномВ твою чистоту не поверит,Хоть ты и поешь свои песниОт самого чистого сердца.Оторвавшись от текста, Монтуриоль вопросительно посмотрел на девочку.
– Читай, читай, – сказала она. – Я хочу послушать дальше.
Монтуриоль продолжил сочинением Мэн Хаожаня:
Ты, поднимаясь,К синей уходишь туче.Я на дорогуК синей горе вернулся.– Что это? – спросил Монтуриоль, откладывая книгу.
– Это стихи для детей, которые родятся чуть позже.
– Когда?
– Не знаю. Пока родилась одна я. А больше никого нет.
Монтуриоль закрыл глаза, посидел так несколько секунд, потом снова открыл. В комнате стало пусто. Все видения исчезли. Растаяла и девочка. Осталось лишь тихое поскрипывание. Монтуриоль осторожно повернул голову: посреди комнаты, подвешенный на крюке, мерно раскачивался Салям.
– Еще еду, – подумал Монтуриоль и укусил себя за палец.
Но Салям никуда не исчезал, а продолжал медленно рассекать воздух, словно большой боксерский мешок.
Глава 6. ГДЕ ТА ДЕВУШКА
Контрольную по математике я кое-как написал. Вернее списал у Профессора, поскольку та девчонка все никак не выходила у меня из головы. Слава богу, Галина Карповна не заметила, – она у нас строгая, могла запросто выгнать или сразу пару влепить за обман. Но что мне было делать? Как ни старался сконцентрироваться на цифрах и формулах, ничего не получалось. Когда я спокоен и то не всегда выходило, а здесь – полный абзац логарифмам. Профессору-то что, он с детства математику душой понял. Она ему легко дается, на то он и Профессор, чтобы с цифрами дружить. А мне никак.
Сижу и вспоминаю ее желтую куртку и голубые глаза. Интересное сочетание. И ведь ничего особенного вроде бы не случилось, посмотрела один раз на меня, да и то вскользь. Робко так…Но, чем-то она мне неуловимо понравилась. Зацепила, в общем. Ведь бывает же, что не Клавдия Шиффер, не Памелла Андерсен, и не русская красавица с картины великого художника, а что-то есть. Только не сразу поймешь что.
Весь день пытался ее найти. Между парами прошелся по этажам, заглядывая в аудитории. Безрезультатно. В обед даже заглянул в студенческое кафе, где всегда толпиться множество народа со всех отделений, – должна же она где-то есть? Думал, повстречаю «случайно», может, выпадет вариант познакомиться. Но нигде лица ее не заметил, не мелькнула желтая куртка.