Симода
Шрифт:
Маленький, тщедушный Ябадоо держал руку на рукоятке сабли, чтобы все видели, что все эбису находятся у него под строгим наблюдением.
У ворот храма самурай встал как вкопанный и стал смотреть на белокорое, причудливо изогнутое дерево без листвы.
– Есть ли такое дерево в вашей стране? – спросил он глубокомысленно. Зная, что эбису не понимают, и не дождавшись ответа, продолжал: – Это такое скользкое дерево, что даже обезьяна не может на него залезть.
Он пожевал губами и оглядел матросов, как бы еще надеясь, что его поймут.
– Пу-ти-а-тин! – сказал самурай, указывая в ворота на деревянный храм под черной соломой.
Васька понял, что в этом храме будет жить Путятин, адмиралу отведена резиденция.
Над дощатыми ступенями широкий вход раздвинут, и в глубине храма суетятся какие-то люди. Двое японцев вышли из храма, встали на колени перед Ябадоо. Он что-то сказал, откланялся и пошел дальше. Путь загородил выступ горы в хвойном лесе с пальмами и в колючках, свисавших ворохами, как сено. Вокруг обрыва и улица изогнулась. Прошли мимо другого храма и кладбища, дальше дом и сад с апельсинами на деревьях. Из-под каменной ограды бежал родник. Две страшных, тощих японки с почерненными губами, стуча деревянными подошвами, торопливо побежали прочь, унося полные деревянные ведра на коромыслах с веревками. Самурай, не сгибая ног, шагал дальше, для важности растопырив руки в длинных рукавах.
Вышли на пустырь. Земля тут пахана когда-то, но заросла сорняками. Сотни две японцев в повязках на головах и в шляпах заканчивали постройку бараков. Плетни обмазывали глиной, рыли ямы, обводили весь лагерь городьбой из аккуратно отрезанных сухих и толстых бамбуков одинакового размера. Носильщики тащат в бадьях глину, печники вмазывают котлы. Во дворе чешут и подбирают рисовую солому, подают ее на крутые крыши кровельщикам. С пристани катят тележки с бамбуками и едут арбы-двуколки, запряженные коровами, нагруженные доверху толстыми циновками.
Ябадоо показал на матросов, потом на солнце и опять на постройку.
– Это для нас! – понял Берзинь. – Велит нынче переселиться.
– Да, поторапливает, – молвил Вася.
Обедали на берегу. Подошли Аввакумов и Киселев, отоспавшиеся до обеда. Каждому матросу японцы принесли, как и своим рабочим, по деревянному ящичку с рисом и с холодным, несоленым супом в чашках.
Аввакумов, сидя под соломенным навесом, нарисовал для Ябадоо основание русского корабля.
– Называется киль!
– О-о! О-о! – произнес старый судостроитель. «Ну как это будет возможно у нас?» – подумал Ябадоо. Как бы то ни, было, но следовало обеспечить постройку корабля всем необходимым.
Ябадоо дружески улыбнулся матросам, словно приготовил для них сюрприз. Откуда-то появился Иосида и сказал, что Ябадоо-сан приказывает всем шестерым сегодня же переехать из его дома в лагерь, так как один барак уже готов с утра. Помещения очень хороши.
– Пожалуйста, получите, – добавил он.
После работы матросы пошли за вещами. Возле их постелей лежали постиранные рубахи
– А где же подштанники? – спросил Букреев.
– Может, еще не просохли? – предположил Берзинь, выглядывая в окно.
Но подштанников нигде не было видно. Нет и работника, спросить не у кого.
– Около бани исподнее, лежит на траве! – крикнул со двора Берзинь.
– Стираное?
– Нет, грязное. Как мы бросили, так и лежит.
– Видишь ты! Значит, бабы у них мужское белье стирать стыдятся, – сказал Аввакумов, подбирая в саду свое белье.
– А как же рубахи? Вон как славно постирали.
– То рубахи...
Вошли в дом. Янки еще не было. Он где-то задерживался. Вслед за матросами в дверь потихоньку влез И Ван.
– Послушай, брат, разве у вас бабы такие горячие, что им кальсон не дозволяется касаться... в руки не берут? – спросил Букреев, показывая на свое нестираное белье.
– Спасибо... спасибо... – ответил И Ван.
Вошел улыбающийся самурай, узнав, о чем речь, объяснил, что такие кальсоны до сих пор японцам неизвестны, поэтому стирать лучше самим. При этом Ябадоо посмотрел виновато и ощерился в улыбке.
– Ладно! Мы чужой закон уважаем! – сказал Маточкин.
Янка Берзинь вошел быстро. Он был бледен.
– Ты что? – спросил Васька.
– Я ничего...
– Строго же! Деревня! Вообще-то, наверно, это хорошее правило, – говорил Букреев, когда шли в лагерь.
Мецке Танака, прибывший на судне с матросами, сопровождал их. Он шел рядом, кивал, улыбался и тянул уши, как бы стараясь понять. Говорили про Японию. Мецке сегодня выспался и приступил к делу с новыми силами. Он сознался, что ночью шпионам хотелось спать и наблюдение производилось недостаточное.
– Эх, брат, и надоел ты нам! – сказал ему Букреев. – Дал бы я тебе затрещину, чтобы ты долго помнил...
Мецке захихикал. У ворот он низко поклонился и показал, что в лагерь войти не смеет.
– Конечно, тут уж мы никуда не денемся, как в тюрьме, – ответил ему Василий.
Вокруг лагеря поодаль друг от друга прохаживались японцы с саблями.
– Еще пришли два судна с чиновниками из Эдо, – докладывал о раздобытых сведениях Киселев.
Матросы расположились в законченном бараке у стены, когда, дрожа от страха и озираясь, вбежал Иосида. Седые клочья волос торчали на его потной лысине. Он казался еще более жалким, чем на судне.
– Пу-тя-тин! – воскликнул Иосида, протягивая синюю от холода, тощую руку. – Идет! Уже идет!
Он объяснил, что чиновники пришли и стоят во дворе. Они просят, чтобы унтер-офицер от имени русского правительства осмотрел храм, отведенный для адмирала Путятина напротив лагеря. Аввакумова просили надеть форму, взять оружие и с двумя матросами встать в почетном карауле у входа в храм. Снаружи будет стоять японская охрана с саблями, а во дворе и у входа – русские с ружьями.
– Адмиралу это будет очень приятно! – пояснил Иосида. – Очень красиво...