Симода
Шрифт:
– Кинтяку! – сказал старшинка, поглядев на русских с таким видом, словно настала пора подыматься.
– Что такое «кинтяку», знаешь? – спросил японец у Маточкина.
Васька спросонья зол и тревожен. В память ему врезалась ящерица. Он прежде всего глянул, на месте ли мецке. Тот скромно сидел у фонаря, поджав ноги на своем коврике. Киселев тоже на месте, при нем.
Берзинь затягивался потуже. В свежем лице явилось что-то холодное и жесткое.
Потянул ветерок, напоминая, что с приятным бездельем пора прощаться.
«Что
Черная кромка глухой тьмы выдавала близкий берег, отличая его почти от такой же черни звездного неба. Но вот близко, как по воздуху, проплыла мохнатая сосна. Она задержалась среди моря и черного тумана. Потом перешла за корму. Еще одна сосна видна при слабом свете проступавших звезд. Явилась белая груда камней, битых и обкатанных морем. Видны ясно, как днем, словно камни светились. На берегу появился фонарь, потом другой.
– Кинтяку! – повторил старшинка. – Хэда, – добавил он.
Огонек зажгли на носу судна. По палубе ходили люди с фонарями.
Старшинка показал Васе вынутый из-за пазухи круглый кошелек с запавшими от безденежья боками и показал вокруг во тьму. Букреев понял, что вошли в бухту.
– Кинтяку – круглый японский кошелек, – полепил старшинка. – Бухта большой, как кошелек круглый, а вокруг деревня Хэда, круглая, как колесо. Рыбаки ловят тай, эби, кани... сетями и крючком.
– А селедку?
– Конечно. А тебе селедку надо? Еще есть рыба, называется сакэ. Кижуч по-вашему. Горбуша тоже. И кота! Все сакэ. А водка – сакэ.
Теперь много сосен за кормой. Коса отделена от океана цепью камней, на которых тучей стоят ветродуйные сосны. По левому борту выросли, как по щучьему велению, высокие черные скалы. Ясно, что судно входит в бухту, круглую, как кинтяку. Вдали огни едва просвечивают. Это теплятся через промасленную бумагу слабые огни домашних деревенских лучин. Эх, бедность!
Стало грустно и печально на душе. С фрегата, с сокровища, сверкавшего артиллерией, медью обшивки, украшенного флагами и вымпелами, мчавшегося по морям в торжественной белизне парусов, где жили с парадами на палубе, с маршировкой, с музыкой духового оркестра, – и куда попали? Куда теперь? В берлогу, в медвежий угол, в западню!
– Хорошего здесь не жди! – сказал Янка.
Вася тоже стал затягиваться. Усы, мундир, сапоги и кивер – главное в порядке!
Берзинь полез в люк.
– Он
– Вашу мать... – Вася подмигнул японцам.
– Спасибо за хорошие слова, – любезно кланяясь, сказал по-русски старшинка.
Если бы заранее начальством не было приказано стерпеть все грубости эбису, то очень просто и легко можно было бы доказать им, как умеют драться японские моряки, Но ссоры с эбису строго запрещены.
Мецке с фонарем, в ватном халате, из-под которого, как хвост, торчит сабля, стоял на носу судна.
– Слушай, ты теперь уж не ругайся, – остерег Ваську унтер-офицер Аввакумов. Он при тесаке, с ружьем и патронташем, с ранцем за спиной.
Джонка стукнулась о пустынный дощатый помост. На берегу тьма и ни живой души.
– Все не как у людей! – сорвалось с языка у Дементьева.
Мецке увидел, что Аввакумов, с медалями и с эполетами на шинели, подошел к нему. Целый день широкое лицо мецке улыбалось и казалось мягким, а глаза едва виднелись. Теперь он смотрел прямо, лицо его стало суше. Короткий нос вздернут, кожа на щеках неровная, в шрамах.
– Всем идти на берег! – перевел его вежливую речь старшинка.
– Ну, брат, – сказал Вася, – тут ловушка!
– Стройсь! – строго приказал Аввакумов.
Матросы взяли ружья и мешки и построились. Унтер-офицер скомандовал:
– На-ле-во! Шагом арш! – И сам гулко зашагал впереди шеренги.
На палубе и по настилу пристани, как одна пара, простучали звонкие матросские сапоги.
– Стой!
Из тьмы с фонарями в руках подошли люди. Впереди двое с пиками. За ними, во главе толпы, шел человек в больших усах, одетый в несколько халатов. Верхний – теплый, с поднятым воротником. Сабли на боку.
– Наш артельный самурай! Буси! – пояснил Аввакумову шкипер.
Самурай поднял седые кустистые брови, вытянул и без того длинное лицо, вытаращил глаза и с шипением потянул в себя воздух. Потом он схватился за саблю и шагнул боком вперед, словно хотел кинуться на матросов. Он скривил нос, скорчил отвратительную гримасу, опустил руку с оружья и. глядя грозно, стал жевать губами, словно хотел расправиться, но раздумал.
Японцы стали подталкивать матросов и пояснять им знаками, чтобы шли, что самурай приглашает к себе.
– Иди жрать! – перевел старшинка.
– Вольно! – скомандовал Аввакумов.
Вася подумал, что не так страшен черт, как его малюют. Он знал, что японцы любят пугать друг друга, всюду разрисовывают разные маски, страшилища.
– Братцы, – сказал унтер, – вы идите. Это хороший японец – кивнул он на самурая, – ничего плохого вам не сделает. А я с Киселевым останусь на ночь у груза. Я выспался и отдохнул, да и постарше вас, мне много сна не требуется.
– Ну что же, пойдем, – неохотно сказал Букреев.