Символ веры

Рябов Гелий Трофимович

Я не останусь в армии — не потому, что я не люблю нашу бивачную, неспокойную, опасную жизнь, а потому что сколько еще просуществует армия? Вот Татлин говорит, что Ленин был за поголовное вооружение всего народа, а не за армию, но потом понял, что только сильная армия в состоянии защитить РСФСР. Но ведь это только пока идет война. А когда мы одержим победу над эсерами и белогвардейцами, когда весь остальной земной шар по нашему примеру взметнет красный флаг — зачем армия? Чтобы справиться с ворами и грабителями — хватит небольших отрядов. Да и будут ли они в нашем завтра, эти тараканы царизма?

Хорошо думается под стук колес… Нет границ, язык общий, и я больше не латыш, а Татлин больше не иудей, и каждый занят своим любимым делом. У меня было полкнижки «Что делать?». Вторая половина, где рассказывается о прекрасном общежитии мужчин и женщин, которые вместе воспитывают детей, шьют одежду и наполняют мозг чтением умных книжек. Если я доживу до победы — я сотворю такую коммуну. Мы будем шить самые красивые пиджаки и брюки на земле, и мою коммуну будут знать и заказывать в ней одежду трудящиеся всего мира!

Однажды я спросил об этом Вацетиса — это было уже

после 6 июля, когда наша латышская дивизия вошла в Москву и спасла революцию и Ленина от покушения спиридоновских полупартийцев. Иоаким — я люблю его, пусть он бывший полковник, но он воистину отец всем нам, латышам красного цвета, — сказал: «Я не читал этой книги, „Что делать?“, но знаю, что написана в ней ерунда. Никогда люди не смогут жить вместе, в одной огромной квартире и читать друг другу рассказики, это все придумали мечтатели — Кампанелла, Мор и Фурье, это неосуществимо, пойми». Я возразил. Я сказал, что вижу в общем быте и душевном общении нечто абсолютно привлекательное, надежное — вот ребенок, к примеру, схватил инфлюэнцу, а мне срочно надо сшить заказ из Испании? И я обращаюсь к Татлину — в соседний коридор, и он ухаживает за моим ребенком, пока я стремлюсь сделать приятное и полезное товарищам из провинции Гвадалахарра. Я спросил: «А во что веришь ты, Иоаким? За что тогда воюешь, презрев золотые погоны и присягу царю?» Он ответил: «Царя нет, и присяги нет. А народ задавлен, унижен, забит насмерть. Я воюю за свой народ, Арвид. И за русских тоже — так уж приходится, я не жалею об этом. Но счастье придет не от полоумных мечтаний. Не от фаланстера и общего клистира. Счастье придет, когда выдавим из себя рабов, как это сделал Чехов, больной и умирающий, но могучий, понимаешь? Счастливы будут только сильные духом. Я хочу дожить до этого и поэтому стреляю в бывших товарищей — офицеров».

Горят деревни, их зажгла гражданская война, у людей долго не будет очага и крова… Нет. Не понимаю Вацетиса. Вместе, сообща — и устроиться легче, и болезни победить, и голод одолеть. Я не считаю себя виновным в том, что горят эти деревни. Пусть их даже зажгли мои красноармейцы, — все равно в этом виноваты эсеровские бандиты. Не будь их — не пришлось бы стрелять, взрывать, поджигать. Вот пришел Татлин, и глаза у него снова пылают сумасшедшим огнем. «Что случилось, комиссар?» — «Не знаю. Я заколебался и пришел посоветоваться. Знаешь, нам не нужно свободное время, а то вот едем-едем, конца не видно, я все и всех проверил, — все в порядке, и вдруг понял, что думаю о посторонних вещах. Это непозволительная роскошь, Арвид… Вот скажи, нужна любовь или только непримиримая ярость к отступникам и спокойное равнодушие ко всем остальным? Я читал про Отелло, Ромео и Джульетту — есть такие рваные книжки в моей прошлой жизни, я знаю, что ты тоже читал рваные книжки — скажи: любовь — это же мука, зачем она? Дети появляются в результате правильного физиологического акта, если они будут правильно воспитаны, они станут врачами, учеными, инженерами. А любовь? Зачем? Разве не лучше ровные, спокойные, товарищеские отношения? Вот как у нас с тобой?» — «У тебя не было любимой женщины?» — «Нет. Женщины — были, любимых — не было. Любить женщину… Я не знаю, что это такое». — «Я тоже не знаю. Пока. Но предчувствую — она будет. Как можно рожать детей и не любить? Мой отец любил мою мать, я это знаю, комиссар». — «Выходит, я чего-то просмотрел, проморгал, недопонял?» — «Ты сух, комиссар. Ты просто-напросто сухарь».

Я долго размышлял над этим разговором. Нет. Он не сухарь. Мы говорим о таких вещах, которые никогда прежде не были предметом обсуждения у нормальных людей. Хорошо это или плохо? Новые мы люди, рожденные революцией и гражданской войной, или просто свихнулись от вечного недосыпания, недоедания, ран и болезней?

Что нас толкает в красное завтра? Почему мы опровергаем вечные истины? Неужто только потому, что они произведены на свет учеными в сюртуках, а не рабочими и крестьянами в рваных рубахах? Главный вопрос: что необходимо изменить в нашей бывшей черной жизни, чтобы навсегда выйти к свету и солнцу?

Я не знаю этого.

Заскрежетали тормоза, лязгнули вагоны, на пороге появился мой порученец Фриц — узколицый австриец, военнопленный из чехословацкого корпуса, месяц назад он перешел к нам (чехи подняли мятеж по всему Сибирскому пути, предлог нашелся: «советвласть» мешает вернуться на родину, по-чешски «родина» — семья, — это лживый предлог. Чехи и словаки поддались эсеровской агитации: вы — враги советвласти, она вас сгноит, уничтожит. Да и какой честный демократ-европеец не восстанет духом и винтовкой против «кровавой диктатуры Ленина»? И они поддались. Ленин говорит, что все на волоске. Но мы не дадим порваться этому волоску, нет, не дадим): «Я приказывал остановку. Нечего жрать. Виден фольварк, Богатый дом, там возьмем». Вышли, саженях в двухстах — райские кущи и облезлая крыша Богатого дома. Крыт железом по высшему разряду. Втроем маршируем впереди взвода охраны штаба.

Кто здесь жил? Колонны, треугольное навершие над ними (кажется, это называется «портик»?), сад: старые яблони, вишни… Сараи, поленница березовых дров. Появился старик в рваной поддевке: «С кем имею честь?» — «Вятский батальон Красной Армии». — «Не знаю такой армии. Есть российская императорская армия. Извольте удалиться. Это частное владение. Собственность». Татлин нехорошо усмехнулся: «Нам требуется продовольствие. Показывай, что у тебя там?» Старик послушно засеменил, словно тараканчик. Тюк-тюк-тюк мелькают ножки, Господи, да они у него в лаковых сапожках… «Кто вы?» — «Господа, вы напрасно стараетесь, имение уже конфисковано». — «Кем?» — «Комитетом бедноты, они сейчас свиней режут». И впрямь — от сараев визг и хрип, окружили, вошли: в полумраке четыре туши, одна еще дергается, три мужика утирают пот. Глянули — аж белки вспыхнули. «Кто такие?» — «Сяжский комбед. Заготавливаем для нужд голодного обчества. Рех-визо-вали значит…» — «Йоркширы… — вмешался старик. — Огромные белые свиньи. На новгородской международной ярмарке получили золотые медали. Какая порода… Тысячу

фунтов каждый хряк, и от каждой матки — по двадцать пять поросят!» — «А у нас детишки мрут, — мужик вытер нож о штаны. — Так что — не взыщи, ваше высокородие». — «Значит, будущее решили создать? — прищурился старик. — Со-ци-а-лизьм? Исполать вам, русские люди, стройте». Поклонился в пояс и ушел. Татлин: «Не взыщите, мужики, придется отдать». Переглянулись: «Невозможно, детишки мрут, жрать нечего, мы — посланные сообчеством». — «А мы — революцией. И поймите вы, мужики, — если у вас дети помрут — ваши бабы новых родят. А если Красная Армия от голода сдохнет — погибнет советская власть, а значит — и вы со своими бабами. И некому будет рожать. Тулин, волоките в эшелон».

И тут я увидел, как крестьяне заплакали — словно дети, все разом. Мы шагали позади взвода, красноармейцы обливались потом — тяжелы были «йоркширы», ох тяжелы, и не знаю, от чего была в них эта тяжесть: от нашего ли голода, от умирающих ли крестьянских детей или от неизбывного татлинского взвизгивания. Фриц сказал: «Когда сюда придут белые — эти крестьяне станут их добрыми друзьями. А нам — злыми врагами». Татлин прищурился: «Панику разводишь? Это кто сюда придет? А мы не пустим. А тебя еще пощупать надо — какой ты есть австро-венгерский или там чехословацкий партиец. И вообще: сократи язык». Слева над дорогой поднялось пыльное облако, в нем обозначились телеги — много телег, они неслись будто по воздуху, не слышно было топота коней и грохота колес. «Это чего еще?» — глянул из-под руки Татлин. Фриц метнулся к вагонам: «Арвид, я подниму батальон, это — опасность!» Опасность — так он сказал, а у меня в голове колотили молоточками шесть букв: судьба. Вот она, приближается в пыльном мятущемся воздухе…

Трудно усвоить то, что Татлин называет «логикой борьбы» (он объяснил: «логика» — наука о верном мышлении). Для чего революция? Для трудящихся масс. Для чего гражданская война? Чтобы защитить революцию. От кого? От малой части народа, которая встала против его большей части. Это — приемлемо. Эта часть «логики» Татлина — и моя логика. Но дальше — пропасть. Он говорит: «Белые хотят вернуть в повиновение вздыбившийся народ. Чтобы этого не произошло — уничтожим белых без остатка, и тогда у всех у нас будут удобные, сухие, теплые квартиры. Наши дети будут ходить в школу за казенный счет. Восьмичасовой рабочий день. Полный воскресный отдых. Жалованье (заработная плата по-новому) такое, чтобы хватало и на мясо, и на одежду, и на развлечения, и книги». Уничтожим… Пусть погибнут десятки и сотни тысяч, чтобы миллионы процветали. Пусть сдохнут с голода крестьянские дети, зато сытая Красная Армия уничтожит белых без остатка. И, отъевшись, вчерашние красноармейцы, а сегодняшние мирные люди произведут на свет здоровое поколение.

Тут что-то не так. И дай Бог разобраться в этом, пока еще не слишком поздно…

…Мы стояли против них — штык в штык, глаз в глаз. Не то цыганский табор с русскими лицами, не то ватага — точное русское слово. Английские винтовки, на флангах — по Гочкису, в телегах сундуки, на одной — клавикорд, видел такой инструмент на картинке в «Ниве». Молчим. Татлин вышел вперед (в храбрости ему не откажешь): «Кто такие?» У него окраинный местечковый взвизг в голосе, сколько говорил ему: раздражает это, борись с наследием режима, отвечает: «Не могу. Въелось. А что? Киевлянину-нодолянину русскую речь с „мовой“ мешать можно, белорусу „гакать“ и „акать“ — тоже, а мне — скажите пожалуйста, неприлично?» Они в ответ: «А ви — кто?» — с таким же взвизгом. Татлин за маузер: «Расстреляю мерзавцев, погромщиков!» Тухлое дело… «Бата-альон! К бою!» Рассыпались. У нас — не паршивые ручняки. Четыре «максима». Ору: «Не дурите! В четыре пулеметных ствола мы сделаем из вас кисель! За одну минуту — кисель! Кто командир?» Вышел тонкий, затянутый, в ремнях. Надкарманом офицерской гимнастерки — эмалевый «Георгий» — мечта… Храбрец безусый, поговорим… «Куда путь держите?» — «От революции — в тишину». Скажи… Забавно. Не белые, значит. «И где же она?» — «В Семиречье. Там отчий дом и заливные луга. Пропустите нас». — «К белым как относитесь?» — «Так же, как и к красным. Призраки вы…» — «Он еще смеет оскорблять революцию!» — Татлин снова за кобуру. «Офицер?» — «Семиреченского казачьего войска сотник Новожилов. Бывший… — опустил руку от папахи, улыбнулся: — Дайте пройти. Или пойдемте с нами. В Семиречье места хватит всем». Как его убедить, уговорить как? Невозможно… Ремни, крест, глаза голубые, стальные. А за ним — еще глаза. Чьи вы, глаза? (Моей судьбы. Только я еще об этом не знаю.) «Инструмент зачем? Поместье ограбили?» — «Подобрали. Сыграть?» Качнул головой, четверо выдернули клавикорд, поставили, откуда-то появилась скамеечка. Уверенно провел по клавишам — я знаю, кто чего стоит. Взял портной иглу в руки — и видно: пустой он портной. Саван на покойника — вот и все его мастерство. А этот… Замелькали пальцы, будто нитка пошла в странный, прерывистый шов. Мощно и крепко пошла. «Крутится-вертится шарф голубой, — пел он высоким и сильным голосом, — крутится-вертится над головой…» Красивый романс, хотя у нас в городе его пели набухшими голосами только пьяные офицеры. «Кто это с тобой?» Оглянулся: «Это? Ординарец. А что?» — «Ничего. Просто спрашиваю. Вот что, сотник… Кончай валять дурака. Перед тобой регулярная часть Красной Армии. Есть возможность принять участие…» Эх, не хватает все же образования. Татлин эти вещи произносит, как граммофон. И, будто угадав мою беспомощность, комиссар завершил: «…в свержении ига мирового капитала и восстановлении попранной царизмом и белыми демократии. Но вы еще должны будете заслужить наше доверие». А я вглядываюсь в их лица и верю им, — почему-то я посмотрел на ординарца. Глаза-глазыньки, жаль, что у парня, до чего же хороши, своих глаз, как говаривал немец обрусевший Крузентаг, офицерский портной, — не можно отвесть… Ординарец тронул Новожилова за руку: «Ты мне обещал». Странность. Ординарец — командиру «ты»? И за руку? Жест какой-то неудобный. Новожилов отвечает взглядом. Тут что-то не так. Взгляд у него волоокий, длинный. Не свихнуться бы от революционных переживаний. «Лошадей и скарб погрузите?» — «Погрузим». — «А клавикорд?» — «И клавикорд возьмем». Он повернулся: «Горнист, сигналь». Запела труба…